Самара.
Сюда не доносится вой с восточных пустошей. Здесь не слышен лязг гусениц на западных рубежах. Самара — это остров. Остров, затерянный в море пепла, который некогда звался Священной Российской империей.
Когда держава Таборицкого рухнула, рассыпавшись прахом по ветру, из эмигрантского небытия явился человек в черной рясе. Пимен. Он пришел не восстанавливать трон и не копить полки для походов на Москву. Он пришел пасти.
Христианская республика здесь странный плод на гнилой почве истории. Полутеократия, где кадильный дым мешается с махорочным, где епитрахиль лежит на плечах рядом с офицейскими погонами. Власть здесь — это тягучая смесь Священного Писания и горького опыта мирян, уставших ждать чуда.
В то время как на руинах империи множатся черные знамена и воют волки по кличке «фюрер», Самара молчит. Она не делает шагов к воссоединению. И не потому, что слаба. А потому, что смотреть на то, во что превратилась Россия, страшно. Там, за Волгой, — только пустошь, выжженная до костей земля и мгла, в которой живут тени. Империя мертва, и трупный запах ее тянет с севера и запада, где властвует чума двадцатого века, именующая себя новым порядком.
Поэтому республика ушла в себя. В свои пределы. В свою веру.
Сюда, как в Ноев ковчег, текут люди. Те, кому не нашлось места в «тысячелетнем рейхе», кто не вписался в стройные шеренги коричневых. Бывшие солдаты РОА — с поседевшими висками и руками, помнящими тяжесть винтовки, но не нашедшие покоя после Победы, доставшейся слишком дорогой ценой. Генералитет, чудом уцелевший в мясорубках двух эпох, — они сидят в прокуренных избах и молчат, потому что слова о чести давно обесценились. Монархисты из самой Вятки, скитальцы, потерявшие своего государя.
Их объединяет не идея. Их объединила беда.
Самара не кричит о братстве. Она просто принимает. Потому что в этом мраке выжить можно только вместе, сжавшись в комок у последнего очага. Здесь, в этой странной республике, еще теплится жизнь, пока фашизм жрет сам себя в своей парадной истерике, а коммунизм, пройдя через ад, остался где-то там, в памяти стариков, как несбывшийся свет, за который стоило умереть, но который так и не наступил.
Самара ждет. Или просто существует. Пока ветер не переменится.