Я проработала в школе сорок лет.
Сорок лет я входила в класс, смотрела на тридцать пар глаз и думала: «Я научу вас. Я сделаю из вас людей. Я отдам вам всё, что умею сама».
Я отдавала.
Вставала в пять утра, чтобы проверить тетради. Сидела ночами, придумывая уроки. Ездила с детьми в походы, в театры, в другие города. Покупала за свой счёт книги, карты, наглядные пособия. Никогда не отказывала, если просили помочь после уроков.
Я любила их. Всех. Даже тех, кто срывал уроки. Даже тех, кто писал записки с матом. Даже тех, чьи родители приходили разбираться и орали в учительской.
Я думала, они это чувствуют.
Я ошибалась.
Выйти на пенсию я решила сама. Здоровье уже не позволяло стоять у доски по шесть уроков подряд. Ноги болели, спина ныла, давление скакало. Директор уговаривал остаться, говорил: «Кого мы без вас будем делать?» Но я твёрдо решила: пора.
Последний звонок я провела в слезах. Дети дарили цветы, обнимали, говорили тёплые слова. Одиннадцатиклассники устроили концерт, читали стихи, пели песни. Я сидела в первом ряду и думала: «Вот оно. Вот ради чего я работала. Вот моя награда».
Я ушла в конце мая.
А в сентябре случилось то, чего я не ожидала.
Мне стало плохо. Сердце, давление, скорая, больница. Пролежала две недели, выписалась, пришла домой и поняла: я одна.
Совсем одна.
Сорок лет у меня были ученики. Тысячи учеников. Я помнила их имена, их лица, их почерк, их оценки. Я могла рассказать про каждого: кто в кого влюблён, у кого родители разводятся, кто мечтает стать лётчиком, а кто — врачом.
Я думала, они меня тоже помнят.
Я ошиблась.
Я завела страницу в социальной сети. Нашла свой класс, своих выпускников, тех, кого учила двадцать, тридцать лет назад. Написала: «Здравствуйте, это ваша учительница. Как у вас дела?»
Из трёхсот человек ответили двенадцать.
Остальные просто промолчали. Не добавили в друзья. Не написали в личку. Не спросили, жива ли я вообще.
Я подумала: может, не увидели? Написала ещё раз, в комментариях под общими фотографиями. «Ребята, я очень рада вас видеть. Как вы?»
Никто не ответил.
Через неделю меня заблокировали в группе класса. Видимо, кто-то пожаловался администратору.
Я сидела перед компьютером, смотрела на чёрный экран и не могла понять: за что?
Я же отдала им сорок лет. Сорок лет жизни. Я не спала ночами, проверяя их диктанты. Я ходила к директору выбивать для них бесплатные обеды. Я таскала из дома книги, чтобы они могли читать. Я лечила их разбитые коленки, когда они падали на переменах.
Я думала, они запомнят.
Они запомнили по-другому.
Через месяц я случайно встретила в магазине бывшую ученицу. Лену, которую я вытащила из двойки по русскому, занималась с ней дополнительно два года, водила за руку на экзамен.
— Леночка, — окликнула я. — Здравствуй.
Она обернулась, посмотрела на меня, нахмурилась.
— Извините, а вы кто?
Я назвала себя.
Она улыбнулась вежливо, но холодно.
— А, да, помню. Здравствуйте.
— Как ты?
— Нормально. Извините, спешу.
И ушла.
Я стояла посреди магазина с пакетом молока в руках и думала: «Это та Лена, которой я покупала тетради, потому что у матери денег не было. Это та Лена, которую я кормила завтраками, потому что она приходила в школу голодная. Это та Лена, ради которой я оставалась после уроков, когда могла идти домой».
Она не вспомнила.
Или вспомнила, но не захотела говорить.
Я начала вспоминать другие случаи.
Как однажды мама ученика кричала в учительской: «Вы зачем моему сыну тройку поставили? Он у меня гений!» Как другая мама требовала, чтобы я извинилась перед её дочерью за то, что та списала контрольную. Как третья жаловалась директору, что я слишком много задаю на дом.
Я думала, это единичные случаи. Родители бывают разные. Дети бывают разные. Главное — результат.
А результата не было.
Они не вспомнили.
Сорок лет — ноль.
Я перестала выходить в интернет. Перестала искать выпускников. Перестала надеяться на звонки и письма.
Я сидела в своей пустой квартире, смотрела в окно и думала: «А зачем я вообще это делала? Зачем вставала в пять утра? Зачем покупала книги? Зачем таскала тетради домой?»
Ответа не было.
Врач сказал: «У вас депрессия. Нужно пить таблетки и больше общаться».
Я спросила: «С кем?»
Он не ответил.
Сейчас я живу одна. Иногда хожу в магазин, иногда смотрю телевизор, иногда сижу на лавочке во дворе. Со мной здороваются только старушки из соседних подъездов. У них такие же глаза, как у меня.
Мы не говорим о прошлом. Мы говорим о погоде, о пенсиях, о лекарствах.
Иногда кто-то из них спрашивает: «А вы кем работали?»
Я отвечаю: «Учительницей».
Они кивают и молчат.
Они знают. Они понимают.
Учительницу никто не помнит.
Кроме тех, кто сам учил.
Вы помните свою первую учительницу? Вы знаете, жива ли она? Вы пробовали её найти? Если нет — почему? Напишите в комментариях.