Но было поздно. Большой силуэт медленно двинулся в нашу сторону. Он не шёл. Он плыл над землёй, и с каждым его метром холод становился всё невыносимее.
— Огонь! — закричал Суров.
Десяток винтовок ударили в ночную тишину. Мы стреляли в дрожащий воздух, в это размытое пятно. Пули проходили насквозь, не причиняя ему никакого вреда. Они лишь высекали искры из чёрных стен позади него. Существо остановилось. Казалось, оно было удивлено. А потом оно исчезло. Просто растворилось.
Мы прекратили стрельбу. Тишина. Звенящая, оглушающая тишина.
И тут раздался крик. Он донёсся справа, оттуда, где стоял на посту рядовой Овечкин, у самого края лагеря. Мы развернулись. Овечкин стоял на коленях, глядя перед собой. Его винтовка валялась на земле. Перед ним не было ничего. Пустота. Но он смотрел на эту пустоту с таким же ужасом, какой мы видели на лицах мёртвых солдат.
— Там… там… — прохрипел он.
И в этот момент его голова просто отделилась от тела. Не было ни взмаха, ни удара, ни звука. Словно невидимое лезвие прошло сквозь его шею. Голова упала в пыль, а обезглавленное тело ещё секунду стояло на коленях, прежде чем рухнуть набок. Фонтан тёмной крови ударил в ночное небо.
Наступил ступор. Мы смотрели на это, не в силах пошевелиться, не в силах поверить своим глазам. Это было невозможно. Это нарушало все законы мира.
И в этой мёртвой тишине, в этом парализующем ужасе, я увидел его. Рядом с телом Овечкина на земле лежала тень. Не его тень. Чужая. Тень от чего-то огромного, когтистого, что держало в невидимой лапе невидимое оружие. Но самого существа не было. Только его тень.
А потом паника прорвала плотину ужаса. Кто-то закричал, и мы начали стрелять. Мы стреляли во все стороны — в темноту, в пустоту, в тени, в дрожащий воздух, который то появлялся, то исчезал в разных частях лагеря. Это был не бой. Это было безумие. Мы расстреливали свои страхи, палили в собственное воображение.
Майор Суров кричал, пытаясь остановить нас, но его никто не слушал. В этом хаосе я вдруг почувствовал ледяное прикосновение к своему плечу. Я обернулся. За мной никого не было, но холод пробирал до костей. Я понял, что оно стоит прямо за моей спиной, и оно изучает меня.
Паника, охватившая нас после чудовищной смерти Овечкина, была похожа на лесной пожар. Она пожирала разум, оставляя после себя только выжженную землю животного ужаса. Бойцы, закалённые ветераны, превратились в обезумевших детей, стреляющих в ночные тени.
Сурову стоило нечеловеческих усилий, чтобы восстановить подобие порядка. Он буквально бил прикладом по рукам тех, кто продолжал палить в пустоту. Его рёв перекрывал треск выстрелов:
— Прекратить огонь! Держать строй! Не разбегаться!
Постепенно хаос утих, сменившись тяжёлым, сдавленным дыханием десятка мужчин, столкнувшихся с абсолютным кошмаром. Мы сбились вплотную кучу у костра, инстинктивно ища защиты в свете и тепле. Но теперь мы знали: ни огонь, ни пули не были нам защитой. Враг был невидим, бесшумен и смертельно опасен. Он мог подойти к любому из нас вплотную, и мы бы даже не заметили этого до самого последнего рокового мгновения.
Когда рассвело, мы увидели полную картину ночного побоища. Земля вокруг лагеря была изрыта пулями. В брезенте палаток зияли дыры. Запах пороха смешивался с тошнотворно-сладким запахом крови. Тело Овечкина лежало там же, где он упал. Никто не решался к нему подойти.
Суров, с лицом серым как пепел, собрал нас на импровизированный военный совет.
— Итак, — начал он глухо, обводя нас тяжёлым взглядом, — мы потеряли одного бойца. Мы знаем, что противник невидим и неуязвим для стрелкового оружия. Мы не можем отступить. У нас нет связи, и мы не знаем, ждёт ли нас помощь. Мы заперты здесь.
Он помолчал, давая нам осознать всю безнадёжность нашего положения.
— Есть предложение? — спросил он, хотя было очевидно, что никаких разумных предложений быть не может.
Первым заговорил Лыков.
— Это не зверь, товарищ майор, и не дух, как говорил тот старик. Это охотник. Он играет с нами, изучает. Вчерашняя атака — она была демонстрацией. Он показал нам, что может убить любого из нас в любой момент. Он не спешит.
— И что ты предлагаешь, Лыков?
— Нам нужно понять, как он видит, — ответил следопыт, его глаза лихорадочно блестели. — Если он невидим, значит, он как-то преломляет свет, как марево над костром. Но у него должна быть слабость. У всего есть слабость.
Его слова зажгли во мне искру. Я вспомнил последние записи профессора Арсеньева: «Дрожащий воздух, искажение света». А потом я вспомнил рассказы старых фронтовиков о первых химических атаках в империалистическую войну, о том, как они видели клубы невидимого ядовитого газа и как один старый солдат догадался бросить в ту сторону горсть земли. Пыль, осевшая на газе, на мгновение сделала его видимым.
— Мука! — выпалил я, сам удивляясь своему голосу. — Или пыль! Если распылить что-то мелкое в воздухе, оно осядет на нём и покажет его контур.
Наступила тишина. Все смотрели на меня. Идея была безумной, но в нашем положении любая, даже самая бредовая идея, была лучше, чем бездействие.
Суров долго смотрел на меня, потом на Лыкова.
— В палатке археологов, — медленно проговорил он, — там был мешок с мукой. И ещё гипс. Они использовали его для слепков.
План начал вырисовываться. Он был отчаянным, но он был.
Мы решили устроить засаду. Мы предположили, что тварь вернётся с наступлением темноты, чтобы продолжить свою игру. Мы решили встретить её. Весь день мы готовились. Мы перенесли тело Овечкина, завернув его в брезент. Это была тяжёлая молчаливая работа, которая ещё больше сплотила нас в нашем общем горе и ярости. Затем мы начали готовить оружие. Мы распотрошили мешок с мукой и несколько мешков с гипсом. Разделили порошок на несколько частей, завернув его в куски ткани. Получились самодельные бомбы, которые при ударе о землю должны были создать облако пыли. Мы приготовили вещмешки, набив их землёй и мелким песком. Даже сажу из костра соскребли. Всё, что могло создать взвесь в воздухе, шло в дело.
Суров разработал план. Мы выбрали в качестве приманки одну из пустых палаток археологов, поставив внутрь керосиновую лампу. Вокруг неё, в радиусе десяти-пятнадцати метров, мы расположили наши стрелковые ячейки. Четыре группы по два человека. У каждого, помимо винтовки, был мешочек с пылью. Майор лично проинструктировал каждого:
— Как только заметите искажение воздуха — кидайте мешки. Цельтесь не в него, а перед ним, чтобы он вошёл в облако. Как только контур станет виден — огонь на поражение. Цельтесь в голову и туловище. Не прекращать огонь, пока не упадёт.
Я был в группе с Лыковым. Мы заняли позицию за грудой камней. Моя задача была не только стрелять. Суров приказал мне взять полевой журнал и фиксировать всё: время появления, реакцию на пыль, эффективность стрельбы. Даже в этой безнадёжной мясорубке он оставался военным, который собирает разведданные.
Время тянулось мучительно медленно. Солнце садилось, окрашивая небо в кроваво-красные тона. Наступили сумерки. Тишина. Только треск керосиновой лампы в палатке-приманке нарушал её. Мы ждали. Час. Два. Напряжение было таким, что, казалось, воздух звенит. Я чувствовал, как бешено колотится моё сердце.
И вот тогда оно появилось. Как и в прошлую ночь, дрожащее марево возникло у кромки руин, но на этот раз оно было одно, и оно было огромным — гораздо больше, чем то, что мы видели раньше. Оно постояло мгновение, а затем медленно, бесшумно двинулось прямо к палатке.
— Лыков тронул меня за локоть.
— Готовься, — прошептал он. Его лицо было спокойным, но в глазах горел опасный охотничий азарт.
Существо подошло к палатке и остановилось в нескольких метрах от неё, словно разглядывая свет лампы. Это был наш шанс.
— Сейчас! — раздался шёпот Сурова по цепочке.
Четыре мешочка одновременно взлетели в воздух и шлёпнулись о землю прямо перед невидимой фигурой. Белое облако муки и гипса окутало пространство. И мы увидели его. Увидели по-настоящему.
Крик ужаса застрял у меня в горле. Это было нечто гуманоидное, но лишь отдалённо. Ростом под четыре метра, с длинными, непропорциональными конечностями, которые заканчивались огромными когтями. У него не было отчётливой головы — вместо неё был гладкий нарост, в котором мерцали два тусклых красных огонька. Его тело, облепленное белой пылью, казалось высеченным из тёмного полупрозрачного хитина. Оно было похоже на гибрид гигантского насекомого и человека.
— Огонь! — истошный крик Сурова вывел нас из ступора.
Десять винтовок загрохотали одновременно. Мы стреляли, не переставая, перезаряжая снова и снова. Пули били в гигантскую фигуру, и я с ужасом видел, как они не пробивают её, а рикошетят, отскакивая от хитиновой брони с металлическим визгом.
Существо издало звук. Это не был крик боли. Это был низкий, вибрирующий гул, который я слышал в своих наушниках. Только теперь он был в тысячу раз громче. Он исходил не из какого-то рта, а казалось, от всего его тела. Этот звук проникал внутрь, заставляя вибрировать кости и зубы.
Оно сделало шаг. Потом ещё один. Оно шло прямо на нас под градом пуль, которые были для него не более чем комариными укусами.
Внезапно оно развернулось и с нечеловеческой скоростью метнулось к ближайшей огневой точке, где засели рядовые Крюков и Савельев. Мы не успели ничего сделать. Длинная, как коса, рука мелькнула в воздухе. Раздался хруст и два коротких, прервавшихся крика.
Когда облако пыли немного рассеялось, мы увидели, что ячейка пуста. Точнее, не совсем пуста. На бруствере остались лежать две винтовки и два вещмешка. Людей не было. Оно просто стерло их. Забрало.
Ярость и отчаяние захлестнули меня. Я вскочил и швырнул в него свой последний мешок с песком. Песок очертил его контур снова. Лыков, стоя рядом со мной, продолжал методично стрелять, целясь в красные огни.
— В глаза ему стреляй! В глаза! — рычал он.
Тварь повернулась в нашу сторону. Я видел, как она поднимает свою когтистую лапу. Это был конец.
Но в этот момент раздался новый звук — не винтовочный выстрел. Громкий, сухой хлопок. Это Суров. Он выбежал из своего укрытия и метнул в существо нечто, что взорвалось у его ног ослепительной вспышкой. Сигнальная ракета.
Монстр взвыл. На этот раз это был настоящий вой, полный боли и ярости. Яркий свет, видимо, причинил ему вред. Его контур замерцал, стал нестабильным, а пыль начала быстро осыпаться с него.
Пользуясь моментом, Суров подбежал к палатке-приманке, схватил горящую керосиновую лампу и со всего размаху швырнул её в тварь. Лампа разбилась, облив существо горящим керосином. Оно вспыхнуло как факел. Пламя на мгновение сделало его полностью видимым. Мы увидели его дрожащее, извивающееся тело, покрытое полупрозрачной бронёй, под которой угадывались какие-то пульсирующие органы. Его вой перешёл в ультразвук, от которого закладывало уши. Оно металось из стороны в сторону, а потом, объятое пламенем, бросилось бежать. Не на нас. Оно бежало в сторону мёртвого города. Через несколько секунд горящий силуэт скрылся в одной из тёмных улиц.
Мы победили? Нет. Мы лишь ранили его. И разозлили. И теперь оно знало нашу главную слабость. Мы были смертны.
После того как горящая тварь скрылась в лабиринте чёрных улиц, наступила тишина. Но это была не та мёртвая, давящая тишина, что была раньше. Это была тишина, наполненная предчувствием новой, ещё более страшной беды. Мы потеряли двоих — Крюкова и Савельева. Их просто не стало. Словно их никогда и не было. Осталось восьмеро.
Суров подошёл к нам. Его лицо было обожжено, китель в нескольких местах дымился, но глаза горели холодной, твёрдой решимостью.
— Всем в центральную палатку. Немедленно.
Мы собрались в большой палатке Арсеньева, забившись туда, как испуганные овцы в загон. Майор зажёг несколько керосиновых ламп. Их тёплый свет создавал хрупкую иллюзию безопасности. Он разложил на столе карту местности и дневники профессора.
— Итак, — начал он, и его голос был спокоен, словно он докладывал обстановку на учениях. — Что мы знаем? Первое: противник не является нематериальным. У него есть физическое тело. Второе: его тело защищено бронёй, неуязвимой для пуль калибра 7,62. Третье: он уязвим для огня и, возможно, для яркого света. Четвёртое: он не один. В первую ночь мы видели две фигуры.
Он сделал паузу, обводя нас взглядом.
— Мы нанесли ему урон. Но он вернётся. И, скорее всего, не один. Мы не можем сидеть здесь и ждать, пока они перебьют нас поодиночке. Нам нужно нанести удар первыми. Ударить по их логову.
Лыков, который чистил свою винтовку с мрачной сосредоточенностью, поднял голову.
— А где оно, это логово, товарищ майор? Этот город как муравейник. Мы заблудимся там через пять минут.
Суров ткнул пальцем в дневник Арсеньева, раскрытый на одной из последних страниц.
— Вот, — сказал он. — Арсеньев успел это зарисовать. Карта центральной части города. Он пишет, что все улицы ведут к одному месту — к центральной площади, где стоит этот их обелиск. Он предполагал, что это место — некий центр управления или источник энергии. Если у них есть логово, оно там.
План был безумен. Идти в самое сердце вражеской территории, в место, где уже погибли десять бойцов до нас. Но выбора не было. Отсиживаться в лагере означало верную смерть.
— Что у нас есть из вооружения? — спросил Суров.
— Кроме винтовок ничего, — ответил один из бойцов. — Гранат нам не выдали, только патроны.
— Плохо, — майор нахмурился. — Но у археологов… У них должен был быть динамит. Они вели взрывные работы, вскрывали курганы.
Мы бросились обыскивать палатки. И мы нашли. В одном из ящиков, под грудой геологических молотков и кирок, лежал он — десять килограммов тротиловых шашек, бикфордов шнур и детонаторы. Это был наш единственный шанс.
Суров разделил взрывчатку.
— Мы заложим заряды у основания обелиска. Если Арсеньев прав, и это их центр, то взрыв, возможно, уничтожит их всех. Или, по крайней мере, обрушит площадь и завалит их подземелья, если они там есть.
Группа действует так: Лыков и Воронов — вы идёте впереди в разведке. Ваша задача — обеспечить тихий проход к площади. Я и ещё трое бойцов — основная группа, несём взрывчатку. Оставшиеся двое прикрывают наш отход из лагеря. Всем всё ясно?
Мы молча кивнули. Это был билет в один конец, и все это понимали.
Мы начали готовиться. Проверяли оружие, снаряжение. Я взял с собой полевой журнал, хотя понимал, что, скорее всего, писать в нём будет уже некому.
Перед выходом я подошёл к своей рации. Я надел наушники. Гул, который я слышал раньше, изменился. Он стал громче, яростнее. И теперь в нём слышались другие ноты — десятки, сотни других гудящих голосов, сливающихся в единый, полный ненависти хор. Они звали нас. Они ждали нас.
Мы выдвинулись за час до рассвета. Ночь была безлунной и тёмной. Мы шли гуськом, ступая след в след за Лыковым. Он двигался, как призрак, сливаясь с тенями. Мы вошли в город. Здесь было ещё темнее и холоднее, чем днём. Чёрные стены, казалось, впитывали в себя остатки света.
Мы шли по тем же улицам, что и в первый раз. Тишина была такой, что я слышал стук крови в своих висках. Вот и знакомый поворот, за которым должна была быть площадь. Лыков поднял руку, останавливая нас. Он прижался к стене, осторожно выглядывая из-за угла. Через секунду он вернулся. Его лицо было непроницаемо.
— Они там, — прошептал он. — Вся площадь… она кишит ими.
Суров жестом приказал мне посмотреть. Я подполз к краю и заглянул на площадь. То, что я увидел, заставило меня забыть, как дышать.
Площадь была залита странным, пульсирующим багровым светом, который исходил от обелиска. А вокруг него двигались они. Десятки дрожащих полупрозрачных силуэтов. Они были разного размера — от небольших, с человеческий рост, до гигантов, вроде того, с которым мы сражались. Они не ходили по земле. Они парили в нескольких сантиметрах над ней, медленно кружась в каком-то ритуальном, молчаливом танце. А в центре, у самого обелиска, лежал тот, которого мы подожгли. Он не двигался. Казалось, остальные существа что-то делали с ним, передавая ему свою энергию. Его раны затягивались прямо на глазах. Они его лечили.
— Назад, — прошептал Суров. — План меняется.
Мы бесшумно отступили. Когда мы отошли на безопасное расстояние, майор собрал нас.
— Мы не сможем подойти к обелиску. Их слишком много. Но… — он посмотрел наверх, на нависающие над нами стены каньона, по которому мы шли. — Мы можем обрушить на них эту улицу. Заложить заряды здесь, в стенах. Взрыв завалит проход и, возможно, обрушит и часть площади.
Это был единственный вариант. Мы принялись за работу. Бойцы кирками и штыками начали выдалбливать в обсидиановых стенах неглубокие ниши для закладки взрывчатки. Работа шла мучительно медленно. Чёрное стекло было твёрдым, как алмаз. Каждый удар отдавался гулким эхом, которое, как нам казалось, было слышно по всему городу.
Мы работали в лихорадочной спешке, обливаясь потом, несмотря на холод. Через час работа была закончена. Суров лично заложил шашки и соединил их бикфордовым шнуром. У нас был один длинный шнур, рассчитанный на пять минут горения.
— Отходим! — скомандовал он. — Как только выйдем из города, я поджигаю!
Мы двинулись обратно. Каждый шаг отдавался в ушах ударами молота. Мы ждали крика, погони. Но город молчал. Он словно не замечал нас.
Мы уже были у самого выхода, когда последний боец в нашей цепочке, молодой парень по фамилии Мельников, споткнулся и с грохотом уронил винтовку. Звук показался оглушительным. Мы замерли.
И в этот момент из бокового проулка прямо перед нами выплыл один из них. Небольшой, ростом с человека. Он просто висел в воздухе, и два его красных огонька уставились прямо на нас. Секундное оцепенение. А потом Лыков, не говоря ни слова, вскинул винтовку и выстрелил. Пуля с визгом отскочила от невидимой брони. Существо издало пронзительный, режущий уши писк. И мы поняли, что это был сигнал тревоги.
Сразу же со стороны площади донёсся тот самый многоголосый яростный гул.
— Они знали, что мы здесь! Они шли за нами! — Бегом! — заорал Суров.
Мы бросились к выходу из города. За спиной нарастал гул, и я слышал странный шелестящий звук. Это десятки невидимых тел скользили по улицам, преследуя нас. Мы выбежали из города и помчались к нашему лагерю. Суров, бежавший последним, остановился у входа, достал спички, чиркнул. Бикфордов шнур зашипел, извергая сноп искр.
— Пять минут! У нас пять минут! — крикнул он, и мы побежали дальше, не разбирая дороги.
Мы добежали до лагеря, где нас ждали двое оставшихся бойцов.
— В укрытие! Всем в укрытие! — кричал Суров.
Мы попадали в наши наспех вырытые ячейки. Я лежал, вжавшись в землю, и смотрел на часы. Пять минут. Это была целая вечность. Гул и шелест приближались. Я видел, как у входа в город начали появляться дрожащие искажения воздуха. Они выходили из своего логова. Десятки тварей. Они не спешили. Они медленно, неотвратимо надвигались на наш лагерь.
Четыре минуты. Три. Две. Я закрыл глаза, ожидая взрыва. Одна минута.
И тут раздался грохот. Земля подо мной содрогнулась, словно от землетрясения. Оглушительный рёв прокатился по долине. Я открыл глаза и увидел, как огромные чёрные стены, между которыми мы только что были, медленно, величественно накренились и рухнули внутрь, поднимая в небо гигантское облако чёрной пыли. Весь каньон, ведущий к площади, был погребён под миллионами тонн обсидиана. Мы сделали это. Мы запечатали их.
Грохот взрыва ещё отдавался эхом в горах, когда мы, оглушённые и засыпанные пылью, начали приходить в себя. Несколько секунд царила полная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием оседающих камней. Мы осторожно выглянули из наших укрытий. Там, где был вход в проклятый город, теперь высилась гигантская груда чёрных, блестящих на предрассветном небе обломков. Проход был наглухо завален.
Мы победили. Эта мысль, робкая и неправдоподобная, начала зарождаться в моём сознании. Кто-то из бойцов нервно рассмеялся, кто-то, наоборот, тяжело, судорожно вздохнул.
— Мы выжили. Мы заперли их.
Лыков встал во весь рост, отряхивая с гимнастёрки каменную крошку.
— Получилось! — выдохнул он. — Получилось, сукины дети!
Суров, однако, не разделял нашей эйфории.
— Рано радоваться! — прохрипел он, поднимаясь на ноги. — Проверить периметр, осмотреть завал — может, есть ещё выходы!
Но праздновать было действительно рано. Когда первое ликование прошло, на смену ему пришло нечто иное, что-то неправильное. Воздух вокруг нас начал меняться. Он стал плотным, вязким, как вода. Стало трудно дышать. А потом мы услышали звук. Это был не гул и не рёв — это был тонкий, едва уловимый, но проникающий в самый мозг высокочастотный писк. Он шёл отовсюду и ниоткуда, словно рождался прямо у нас в головах.
— Что это? — спросил кто-то из бойцов, зажимая уши.
Но от этого звука нельзя было закрыться. Он был внутри. Майор Суров нахмурился, его лицо исказила гримаса боли.
— Всем, всем сохранять спокойствие! — проговорил он, но его голос дрогнул.
И тут началось. Первым сломался Мельников, тот самый парень, что уронил винтовку. Его глаза вдруг расширились, наполнились безумным ужасом. Он начал кричать, показывая пальцем в небо:
— Они смотрят! Смотрят на нас! Сквозь стены! Сквозь землю!
Мы посмотрели наверх. Небо было чистым, серым, предрассветным. Но Мельников видел что-то своё. Он кричал, что видит их глаза — тысячи красных глаз, которые смотрят на него из космоса. Потом он бросил винтовку и побежал. Просто побежал прочь от лагеря, в сторону гор, продолжая истошно вопить. Суров крикнул ему вслед, но тот не слушал. Он бежал, пока не скрылся за скалами.
Мы остались вшестером. Психологическая атака. Эта мысль пронзила меня. Они не могли выбраться физически, и теперь они атаковали нас ментально. Они били по самому слабому месту — по нашему рассудку.
Звук в голове становился всё громче. К нему добавились образы. Это не были мои воспоминания — это было что-то чужое. Перед моими глазами начали проноситься картины, от которых кровь стыла в жилах. Я видел чёрные, игольчатые корабли, летящие сквозь фиолетовые туманности. Видел города с невозможной, чужеродной архитектурой, возвышающиеся под светом двойных солнц. Видел существ, похожих на тех, что мы встретили, но разных. Одни были крылатыми, другие походили на гигантских пауков. Я видел войну. Космическую войну, где лучи энергии разрывали планеты на куски. И я видел крушение. Огромный корабль, объятый пламенем, падает на зелено-голубую планету — на нашу Землю.
И я понял. Это не их родной мир. Они — пришельцы, потерпевшие крушение тысячи, а может, миллионы лет назад. Этот город — не город. Это обломки их корабля-тюрьмы, вросшие в скальную породу. А они — то ли пленники, то ли стражи.
Я попытался отогнать эти видения, но они лезли в голову, как назойливые мухи. Голова раскалывалась от боли. Я посмотрел на остальных. Все были в таком же состоянии. Кто-то сидел, обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Кто-то смотрел в пустоту безумными глазами. Лыков, наш кремень, наш следопыт, стоял на коленях и бормотал что-то о духах земли, которые проснулись и требуют жертвы.
Только Суров, казалось, ещё боролся. Он стоял, широко расставив ноги, его лицо было покрыто потом, но он смотрел прямо перед собой на завал, и его губы шептали: «Держаться! Держаться! Это просто помехи!»
Но помехи становились всё сильнее. Реальность вокруг нас начала плыть. Мне казалось, что камни дышат, что земля под ногами колышется, как палуба корабля. Чёрные руины города на мгновение стали полупрозрачными, и сквозь них я увидел работающие механизмы, пульсирующие энергетические кабели, коридоры, заполненные странным туманом. Я видел их мир, наложенный на наш, как две фотопластинки. И в этом чужом мире я увидел их. Десятки, сотни невидимок стояли у самого завала с той стороны и смотрели на нас. Они не могли пройти, но их разум, их воля, усиленная какой-то технологией, пробивалась сквозь камень, как радиация. Они сводили нас с ума.