Глава 1. Точка невозврата
Ноябрь 2024 года в Москве выдался не просто холодным — он был злым. Ледяная крупа секла лицо, ветер, казалось, дул сразу со всех четырех сторон, загоняя сырость под одежду, в самую душу.
Алексей переступил с ноги на ногу, пытаясь вернуть чувствительность пальцам ног. Дешевые зимние кроссовки, купленные на распродаже в «Смешных ценах», промокли еще два часа назад. Теперь каждый шаг отдавался хлюпающим звуком и противным холодным уколом. Он стоял у подъезда элитной высотки в Хамовниках, прижимаясь плечом к ледяному кирпичу консьержной будки.
Желтый термокороб за спиной, ставший его проклятием и кормильцем последние полгода, тянул плечи вниз. Лямки врезались в куртку, на которой уже проступили темные пятна от городской грязи.
Алексей достал смартфон. Экран, разбитый в «паутину» (упал месяц назад на асфальт, когда он бежал к клиенту), тускло светился. Заряд таял на глазах: 4%... 3%.
— Давай же, открой, — прошептал он пересохшими губами, нажимая кнопку домофона в сотый раз.
— Кто? — раздался наконец вальяжный женский голос, в котором сквозило раздражение, будто Алексей оторвал её от спасения мира, а не принес оплаченный ужин.
— Доставка.
Пиликнул замок. Тяжелая дверь подъезда поддалась с трудом. Внутри пахло дорогим парфюмом и кондиционером для белья — запах чужой, сытой жизни. Консьерж, усатый мужчина в форме, даже не поднял глаз от сканворда, лишь махнул рукой в сторону лифтов.
В зеркальных стенах лифта Алексей увидел свое отражение. На него смотрел изможденный старик. Ему было всего сорок два, но глубокие носогубные складки, мешки под глазами и трехдневная седая щетина накидывали сверху еще десяток. Глаза были потухшими, словно выцветшими от постоянного недосыпа и безнадеги.
«Господи, Леха... Во что ты превратился?» — привычно кольнула мысль, но он отогнал её. Думать было больно.
Заказ принимал парень лет двадцати пяти. В белой футболке, босой, с идеально уложенной стрижкой. За его спиной в просторной, залитой теплым светом прихожей смеялись люди, играла ненавязчивая музыка. Пахло запеченным мясом и пряностями.
— Вот, держите, — Алексей протянул пакеты. Руки предательски дрожали от перенапряжения.
Парень брезгливо перехватил бумажные ручки, стараясь не коснуться пальцев курьера.
— Ага, спасибо. Дверь захлопните поплотнее, дует.
Ни «пожалуйста», ни чаевых. Дверь захлопнулась перед носом, отрезая Алексея от света и тепла. Он остался в коридоре, один на один с тихим гудением лифта и собственным ничтожеством. За этот заказ он получил 180 рублей. Этого даже на пачку нормальных сигарет не хватит.
Обратный путь домой был как в тумане. Метро, толкотня, запахи чужих тел, потом — долгая поездка на маршрутке до спального района на окраине, где фонари горели через один, а асфальт во дворах напоминал лунный ландшафт.
Его дом — панельная девятиэтажка постройки конца семидесятых — встречал привычной безнадегой. У подъезда валялись пустые банки из-под пива, ветер гонял обрывки газет. Алексей набрал код, дверь открылась с противным скрежетом, словно жалуясь на артрит.
Почтовый ящик №45 был приоткрыт. Из щели торчал белый уголок. Алексей знал, что это, но все равно вытащил листок. Пальцы сжали бумагу так, что побелели костяшки.
«СУДЕБНОЕ ИЗВЕЩЕНИЕ. В отношении вас возбуждено исполнительное производство... Долг перед банком "Траст-Финанс" составляет 1 450 000 рублей... Опись имущества... Выселение...»
Он скомкал бумажку и швырнул её на бетонный пол, усеянный окурками.
Лифт, как и ожидалось, не работал. На первом этаже висела табличка «Ремонт», пожелтевшая от времени. Висела она там с сентября.
Алексей поплелся на восьмой этаж пешком. Левое колено, травмированное еще на срочной службе, ныло с каждым шагом, отдавая тупой болью в поясницу. Пролет за пролетом. Третий этаж — воняет жареной мойвой. Пятый — кто-то курит дешевый табак прямо на площадке. Седьмой — слышны пьяные крики и плач ребенка.
Восьмой. Родная дверь. Обивка из дерматина, которую он клеил сам пять лет назад, была распорота ножом — «привет» от коллекторов, приходивших на прошлой неделе. На стене рядом черным маркером было выведено: «ВЕРНИ ДОЛГ, ГНИДА».
Алексей прислонился лбом к холодному металлу двери. Сил не было даже достать ключи. Он просто стоял и слушал, как бешено колотится сердце. Тахикардия стала его постоянной спутницей.
Когда он наконец вошел в квартиру, тишина ударила по ушам плотной ватой.
Это была не умиротворяющая тишина отдыха. Это была тишина склепа. Три месяца назад здесь еще были звуки: бубнил телевизор, шумела вода в ванной, Марина гремела посудой на кухне, рассказывая о дураке-начальнике.
Марина.
Он прошел в коридор, не разуваясь. Желтый короб полетел в угол, сбив с тумбочки ложку для обуви. Алексей стянул куртку, которая весила, казалось, тонну, и повесил её на единственный оставшийся крючок.
Квартира умирала вместе с ним. Обои в прихожей отошли от стены, линолеум вздыбился. В комнате стоял шкаф с распахнутыми пустыми полками. Марина забрала всё. Даже занавески. Она уходила деловито, без слез и истерик.
— Леша, я устала, — сказала она тогда, застегивая чемодан. — Я не хочу считать копейки до аванса. Я не хочу бояться стука в дверь. Я встретила мужчину. Он... он надежный. Прости.
«Надежный». Это слово жгло его каленым железом. Тот мужик владел сетью автосервисов. У него был «Крузак» и дом за городом. А у Алексея — долги по микрозаймам, взятым, чтобы перекрыть другие микрозаймы, и работа курьером после сокращения с должности менеджера склада.
Алексей прошел на кухню. Щелкнул выключателем — лампочка мигнула и загорелась тусклым желтым светом, освещая убожество его быта. Гора немытой посуды в раковине поросла плесенью. На столе — крошки и липкие пятна.
Он открыл холодильник. Свет внутри не зажегся. На полках царила пустота, достойная постмодернистской инсталляции. Половина луковицы, засохший кусок «Российского» сыра и банка просроченной горчицы.
Но на дверце стояло спасение.
Бутылка водки «Пшеничная», самая дешевая, купленная в ларьке у знакомого азербайджанца. Початая.
— Ну, здравствуй, родная, — хрипло произнес Алексей.
Он сел за шатающийся стол, налил полный граненый стакан. Рука не дрогнула. Выпил залпом, как воду. Огненный ком прокатился по пищеводу, ударил в пустой желудок. Алексей зажмурился, сдерживая рвотный позыв, занюхал рукавом свитера.
Тепло начало разливаться по венам, притупляя боль. Мысли стали тягучими, медленными.
Взгляд упал на картонную коробку из-под обуви, стоявшую у батареи. Он вытащил её с антресолей пару дней назад, искал старые зимние ботинки, но нашел только этот хлам. Собирался вынести на помойку сегодня утром, да забыл.
От нечего делать Алексей подтянул коробку ногой.
— Что тут у нас... Археологические раскопки...
Он перевернул коробку, и на грязный пол посыпались сокровища его юности. Старые аудиокассеты без коробок — «Sektor Gaza», «Onyx», сборник «Dance Machine 98». Связка значков с рок-группами. Сломанный тамагочи. Пейджер, который он носил на поясе с такой гордостью, хотя тот даже не был подключен к сети.
И среди всего этого пластикового мусора лежал синий блокнот. Уголки обтрепались, на обложке — наклейка с терминатором.
Дневник. 9-й класс «Б». Школа № 124. Учебный год 1997-1998.
Алексей усмехнулся, поднимая тетрадь. Пьяный интерес пересилил апатию. Он открыл дневник. Страницы пахли старой бумагой и чем-то неуловимо детским — то ли ластиком, то ли грифелем.
Листать страницы было странно. Словно смотришь кино про другого человека.
Сентябрь: «Поведение — неуд. Разговаривал на уроке».
Декабрь: «Забыл сменку. Дежурство по классу».
Февраль: «Русский яз. — 3/2. Диктант написал плохо».
Он долистал до мая. Конец учебного года. Самое беззаботное время, когда впереди лето, а в голове только ветер.
25 мая.
Графа «Домашнее задание» пуста. На всю страницу размашисто написано красной учительской ручкой:
«Химия — 2 (годовая!). Родителей в школу!!!»
А внизу, на поле для заметок, его собственный почерк. Корявый, подростковый, с сильным нажимом, от которого бумага почти порвалась:
«Всё, это конец. Отец точно убьёт. Ремень обеспечен. Светка из параллельного даже не смотрит на меня, теперь точно будет считать лохом. Ненавижу эту школу. Ненавижу химичку. Хочу сдохнуть. Господи, хоть бы метеорит упал или война началась, лишь бы туда не идти».
Алексей перечитал эту запись. Буквы расплывались перед глазами.
«Хочу сдохнуть».
Из груди вырвался звук — что-то среднее между смешком и всхлипом. Потом еще один. И вдруг он захохотал. Громко, страшно, запрокидывая голову к желтому потолку.
— Сдохнуть ты хотел?! — заорал он в пустоту кухни. — Из-за двойки?! Из-за Светки Соколовой?!
Он схватил бутылку и плеснул остатки водки в стакан, расплескав половину на стол.
— Дурак... Какой же ты был сказочный, феерический идиот, Леша Кузнецов...
Он выпил, не чувствуя вкуса. Слезы потекли по щекам, горячие, соленые, смывая грязь трудового дня.
— Тебе двойка жить мешала? — шептал он, глядя на раскрытый дневник, где синими чернилами было запечатлено детское горе. — А знаешь, что будет со Светкой? Знаешь? Она выйдет замуж за барыгу, родит троих, растолстеет и сопьется к тридцати пяти. Я видел её год назад на кассе в «Пятерочке». Она меня даже не узнала.
Алексей ударил кулаком по столу. Посуда звякнула.
— А знаешь, чего ты не ценил, щенок? — он ткнул пальцем в дату «1998». — Ты не ценил, что мама была жива.
Это слово разорвало его изнутри. Мама.
В 98-м ей было тридцать восемь. Меньше, чем ему сейчас. Она была живая, теплая, пахла выпечкой и дешевыми духами «Ландыш». Она приходила с работы уставшая, но всегда находила силы пожарить ему картошку или пришить пуговицу.
Она умерла через три года после этой записи. Рак. Сгорела за полгода.
— И батя... — Алексей всхлипнул, размазывая слезы кулаком. — Батя тогда был нормальным мужиком. Работал мастером в цеху. Мы с ним на рыбалку ездили на майские... Это потом, после мамы, он почернел, запил, продал гараж, потом дачу... А тогда... Тогда у нас была семья.
Воспоминание накатило яркой, ослепительной вспышкой.
Кухня в их старой «трешке», которую они разменяли за долги отца в нулевых. Солнце бьет через тюль. На плите шкварчат котлеты. Отец сидит в майке-алкоголичке, читает «Спорт-Экспресс» и возмущается игрой «Спартака». Мама смеется, нарезая салат. И он, Лешка, сидит за столом, надутый из-за этой чертовой химии, и не понимает... Не понимает, что он — самый счастливый человек на свете.
— Я бы всё отдал, — прошептал Алексей, опуская голову на грязную клеенку, прямо на дневник. — Слышите? Всё! Заберите эту жизнь, эти долги, эту пустую квартиру, мою никчемную старость... Верните меня туда.
В коридоре раздался грохот. В дверь ударили чем-то тяжелым, возможно, ногой в армейском ботинке.
— Кузнецов!!! Открывай, сука! Мы слышим, что ты там ноешь! — Грубый бас пробился сквозь пелену. — Разговор есть! Проценты капают, Леша! Открывай, а то дверь вынесем!
Еще один удар. С потолка посыпалась побелка.
Алексею было все равно. Страха не было. Была только безмерная, свинцовая усталость. Пусть ломают. Пусть забивают до смерти. Может, так даже лучше. Быстрее все кончится.
— Хочу домой... — прошептал он, закрывая глаза. Мир вокруг начал вращаться. Вертолеты в голове набирали обороты. — Не сюда... Домой. В 98-й... Мам...
Удары в дверь слились с гулом в ушах. Темнота, мягкая и бархатная, обняла его, утягивая вниз, в спасительное небытие. Последнее, что он почувствовал — запах старой бумаги дневника под щекой.
Темнота не была пустой. Она пульсировала, сжималась и разжималась. А потом исчезла.
Резко. Рывком.
Его выдернуло из небытия звуком.
Это был не стандартный рингтон айфона «Радар», от которого у любого современного человека дергается глаз. И не гул перфоратора соседа.
Это был звук из преисподней. Или из рая.
Металлический, дребезжащий, бескомпромиссный звон молоточка о две железные чашечки.
ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ!
Алексей дернулся всем телом, хватая ртом воздух. Сердце подпрыгнуло к горлу. Он попытался вслепую нащупать телефон, чтобы свайпнуть по экрану, но рука с размаху ударилась о что-то деревянное. О полированный, лакированный бортик.
Звон не прекращался. Он сверлил мозг.
Алексей с трудом разлепил глаза. Яркий, солнечный луч бил прямо в лицо, заставляя щуриться.
Где он? Больница? Вытрезвитель?
Он приподнялся на локтях. Голова... Голова не болела. Странно. После такого количества паленой водки он должен был умирать от похмелья, но в голове была удивительная, звенящая ясность. И тело. Оно казалось легким, пружинистым. Колено не ныло.
Он огляделся.
Стены были оклеены бежевыми обоями в мелкий цветочек. На стене висел ковер — красный, с геометрическим узором. В углу стоял письменный стол, заваленный учебниками. На спинке стула висела серая школьная форма.
А на тумбочке рядом с кроватью надрывался старый советский будильник «Слава» в зеленом корпусе.
Алексей замер, боясь пошевелиться. Он знал эту комнату. Он знал каждую трещинку на потолке. Он знал этот плакат Шварценеггера из фильма «Коммандо» на двери.
В нос ударил запах. Не сырости, не перегара и не кошачьей мочи.
Пахло пылью, нагретой солнцем мебелью и... оладьями? Сочными, жирными оладьями на кефире?
Дверь распахнулась.
В комнату вошла женщина в цветастом халате, вытирая руки полотенцем. У неё были темные кудрявые волосы и усталые, но добрые глаза. Молодая. Невероятно молодая.
— Лешка, ну сколько можно спать?! — голос был звонким, родным до боли в сердце. — Будильник уже пять минут орет, весь дом перебудишь! Вставай, горе луковое, в школу опоздаешь! Отец уже завтракает.
Алексей смотрел на неё, раскрыв рот, и чувствовал, как по щекам снова текут слезы. Но это были уже совсем другие слезы.
— Мама? — прошептал он голосом, который вдруг предательски сорвался на фальцет. — Мама... ты жива?
Женщина удивленно подняла бровь и усмехнулась:
— Ты чего, приснилось что-то? Жива, конечно, куда я денусь. Вставай давай, химик великий. Сегодня контрольная, сам говорил.
Она вышла, оставив дверь приоткрытой. Из кухни донесся запах кофе и голос диктора по радио: «...В Москве сегодня ожидается теплая, солнечная погода, до плюс двадцати градусов...».
Алексей медленно перевел взгляд на календарь, висевший над столом.
На листе с изображением тигра красовалась дата.
1998 год.
Май.