14 февраля для кого-то День Влюблённых, а для влюблённых в песни Анны Герман – дата, ей исполнилось бы 90.
«Вечерняя Москва» любезно опубликовала мои заметки, но мне хотелось бы дополнить этот рассказ.
Родилась в советском Узбекистане 14 февраля 1936. Отсутствие польских корней не помешало ей стать «везде чужой»: в СССР считалась полькой, в Польше — русской или советской. Отчим был офицером Войска Польского (немец-отец расстрелян в 1938-м), что помогло семье уехать в Польшу в 1949-м, но кровь — немецкая + голландская.
В Польше послевоенных десятилетий «немецкое» тоже было крайне токсичным маркером, поэтому легенда о голландских корнях работала уже как социальный щит, а не только как советская страховка. По сути, речь не о том, что Анна «врала всем из тщеславия», а о том, что её мать и она сами выбирали безопасную национальную идентичность в мире, где настоящая могла стоить жизни.
Через 30 лет после эмиграции из СССР, в апреле 1979 года Анна приехала на родину с двухмесячным туром и с ней побеседовал журналист из Эстонии Антс Паю:
«Я ищу в моих слушателях по ту сторону сцены отклика. Я хочу как можно лучше, красивее спеть им то, что у меня на душе. Может быть, это также откликается и в других сердцах – тех людей, которые сидят там, в тёмном зале и тихонько меня слушают. Наш мир теперь (напомню, это 1979 год! – Е.Д.) очень суетливый, нам даже некогда сказать самому близкому и дорогому человеку, который рядом с нами живет, что мы его любим. Или поцеловать, или обнять, когда он с работы приходит. Страшно много вещей важных, которые надо сразу же, тут же решить – но ведь самое важное уходит на задний план. И поэтому, когда я уже могу стать «владыкой» на два часа людей, их сердец, их внимания, я решила, что не буду петь ни протест-сонгов (хотя я не против этого, они нужны), ни разных других очень важных песен… Просто я буду петь про любовь! Мы с этим чувством рождаемся, приходим в этот Мир и посмотрите – независимо от того, директор ли это или министр, страшно важный или простой мужик в поле – все хотят любить, хотят быть любимыми. И это действительно – самый главный мотор, который нас подвигает вперед к жизни».
Анна Герман в том интервью рассказала о себе так, как мало кто из эстрадных звёзд умел: без пафоса, но с той ясностью, которая сразу выдаёт человека, видевшего изнанку мира. «Я вообще весёлый человек, — говорит она. — Люлю танцевать, петь». И тут же добавляет про седые виски, про душу, которая молода, хотя окружающие этого не видят.
В беседе 1972 года сетовала:
«Композиторы мне часто приносят очень хорошие песни, с глубоким смыслом, но мне не хочется их петь, потому что они грустные, а мне хочется петь о радости жизни, о любви, чтобы люди улыбались, но, конечно, иногда и всплакнули, потому что это очень очищает душу… Но не слишком часто. Все-таки радости и смеха должно быть больше».
Но потом — роддом (27 ноября 1975 года у них родился сын Збигнев). Место, которое все представляют фабрикой розовеньких младенцев, а для неё стало местом, где счастье и смерть стоят бок о бок. Молодая докторша рядом потеряла дочь через три часа после рождения. И вот этот удар — не просто личная драма, а откровение: жизнь начинается и кончается в одном зале.
Герман вспоминала:
«Меня это очень поразило – я раньше думала, что роддом – это место, где приходят на этот свет маленькие красивые дети, оказалось, что это место, с другой стороны, самое ужасно, что там уходят те, которые не успели придти в мир. Это откликнулось в моей психике, поэтому я включаю с охотой в свой репертуар песни, говорящие о том, что надо радоваться жизни на этой земле, но нельзя забывать о том, что дни наши сочтены. Когда-нибудь где-нибудь, несмотря на то, что нам ещё двадцать или уже восемьдесят лет, придет этот последний день…».
Знаете, что меня завораживает? Герман не впадает в истерику, не строит из себя страдалицу. Она просто меняет репертуар. Включает песни о радости жизни — но теперь с подтекстом: дни сочтены, так зачем откладывать вино, свидания, танцы? И вот кульминация: она сочиняет мелодию на сонеты Горация. Двухтысячелетней давности Горация! «Радуйся жизни, не жди завтрашнего дня». Песня, которой она часто заканчивает выступления. Природа рождается к весне, мы спешим пить молодое вино, плясать — потому что река жизни несёт нас к тому, другому царству. И это не грустно, нет: это инструкция. Радуйся реке, даже зная, куда она течёт. От нас зависит, какой она будет — бурной от страхов или ласковой от танцев.
Она признавалась:
«Когда я выхожу на сцену, я не помню ни о чем и делаю на сцене только то, что меня в данный момент очень интересует, волнует. Именно поэтому у меня концертов становится гораздо меньше, чем раньше, когда я была вольная птица и могла петь, когда мне только хотелось. А теперь надо немножко и от дома отдохнуть, хотя я, конечно же, всегда с удовольствием рассказываю сыночку о мишке, который приехал на санях, а все думали, что это генерал – он так сильно от этой сказки смеется! Чтобы выйти на сцену, надо все с себя сбросить и начать работу совсем другую, чем домашний мир».
Для меня Анна Герман — воплощение «радостной трагичности». Не слепой оптимизм, который отрицает смерть, а её полное признание. Роддом открыл ей правду: туда приходят не только «розовенькие», но и те, кто уходит, не успев вдохнуть. Это закон жизни — всегда был и будет. Немка по крови, меннонитка по роду, родившаяся в Узбекистане, она берёт Горация не из гимназической тетрадки, а как практический совет: карпе дием по-сердцу. Не жди, пей, люби, пой — потому что конец неизбежен, а вот как дойдёшь до него, твой выбор.
В этом её сила: объяснить античную мудрость без терминов, одной историей из роддома. Философы мудрят, а она поёт. И слушатель — тот самый, кто никогда Горация не читал, — вдруг понимает: да, надо спешить жить. Герман не морализирует, она делится откровением: после такого роддома танцевать — не легкомыслие, а протест. Против реки, которая несёт к концу. И вот почему её «Радуйся жизни» — не эстрадный шлягер, а манифест. Жизнь конечна, поэтому делай её красивой.
Во время советских гастролей 1974 года она говорила:
«Мы все очень радовались поездке, но времени для подготовки у нас было мало, потому что этот год проходит под знаком тридцатилетия Освобождения Польши и мне хотелось, чтобы в нашей программе это нашло отражение. Поэтому в моем выступлении есть маленькая часть «Воспоминание», где я пою две песни о войне. Была ещё одна песня, но мне показалось, что это уже много, и я остановилась на двух».
Анна Герман для советских женщин была не просто певицей — она была той, кто пел их болью, мечтой и тихой силой, которую не сломать. В эпоху, когда официоз требовал бодрости, а жизнь била под дых дефицитом, очередями и потерями, её голос звучал как исповедь, которую каждая могла назвать своей. Никаких фальшивых улыбок "всем нам хорошо", никакой казённой радости — только правда о хрупкости, которую мы все носим внутри.
Почему именно женщины? Потому что Герман пела о том, что они знали: жизнь — это не триумфальный марш, а река, где радость и горе текут рядом. Вспомните её «Эхо любви» или другие хиты — там нет героинь-воительниц, только женщина, которая любит, теряет и всё равно идёт дальше, не ломаясь. Советская женщина, та, что вставала в пять утра за молоком, растила детей одна, а вечером слушала радио, — узнавала себя в этой интонации. Герман не обещала сказку, она говорила: «Я тоже стою у окна и жду того, кого нет». И это было спасением — услышать, что твоя тоска не слабость, а норма.
И вспомните её судьбу: в 1967-м на гастролях в Италии — страшная авария, 49 переломов, год в гипсе, заново учиться ходить и дышать. А потом — возвращение на сцену с голосом, который стал ещё глубже, ещё человечнее. Для женщин это был символ: сколько бы раз жизнь не раздавила — выбросив из машины на 20 метров в кусты, оставив в инвалидном кресле, лишив памяти, — можно встать и запеть. Её «Надежда» звучала как личный гимн тем, кто держался из последних сил. Пластинки разбирали мгновенно, письма шли тысячами — не фанатские вопли, а исповеди: «Вы спели мою жизнь».
И ещё эти её белыя платья, ангельская внешность — не гламур, а чистота, которая контрастировала с грубостью быта. Анна была недостижимой, но близкой: полька по легенде, немка по крови, советская по сцене — чужая везде, но своя для всех.
Женщины обожали её за то, что она не стыдилась слабости, не играла в сильную, а просто была. В её песнях можно было поплакать без стыда, помечтать без вины. Герман давала право на чувства. И за это ей прощали «буржуазный» репертуар.