Бывает, что родителя нет рядом с ребенком. Но не потому, что он бросил сына или дочь, — а потому, что он в тюрьме. Ребенок теряет с ним связь на годы, слышит шепот за спиной и неудобные вопросы. А когда наконец воссоединяется с отцом или матерью, понимает, что за время разлуки они стали чужими людьми. «Такие дела» поговорили с детьми бывших заключенных, узнали, почему они могут повторять судьбу родителей и обязательно ли прощать взрослых, чтобы освободиться от тяжелого прошлого.
Ирина Мухаметдинова, 45 лет
Я родилась в колонии в Нижнем Тагиле. Маме на тот момент был 21 год. Как долго она находилась в тюрьме, за что отбывала наказание и кто мой отец, я не знаю. Вскоре после моего рождения мама освободилась и родила еще одну дочку, Машу. Следующие шесть лет мы жили все вместе — сначала в доме отца Маши, а потом — в общежитии в Энгельсе.
Это время я хорошо помню, хотя была совсем маленькой. У матери было много женихов, с которыми она выпивала. Мы с сестрой постоянно видели секс. Иногда мама не забирала нас из садика, и мы ночевали у воспитательницы. Было и немало опасных для нашей жизни ситуаций — например, однажды мать забыла нас ночью на остановке, а в другой раз спьяну чуть не сожгла дом.
Потом ее снова посадили. Эту сцену я помню до сих пор: вечер, кухня общежития, мама в прозрачном пеньюаре готовит кашу, мы с Машей сидим рядом. Входит сосед. Взрослые говорят, смеются. В какой-то момент сосед начинает зажимать маму — она говорит, чтобы он отошел, угрожает ножом, а потом втыкает его в мужчину. Дальше все как в тумане.
В следующий раз мы увидели маму уже в тюрьме. Ее вывели к нам под конвоем. Мы говорили по телефону, через стекло — о чем, не помню, но знаю, что в тот момент остро ощущала, что больше не хочу с ней жить. Я так и сказала ей. Мама не дождалась конца свидания, стала кричать, чтобы ее увели, и обвинять сотрудниц опеки, что они настроили детей против нее. А я, шестилетний ребенок, ей ответила: «Ты сама это сделала».
Вскоре маму лишили родительских прав. Машу забрал ее отец, а моим опекуном стала бабушка. Она, как и мама, злоупотребляла алкоголем, но вдобавок была агрессивной. Я снова видела много секса, насилия, пьянок. Когда бабушка пила, она забывала о моем существовании, а когда не пила, все время злилась и била меня. Во мне копилось все больше агрессии, которую я вымещала в школе.
По маме я не скучала — ненавидела ее за то, что оказалась у бабушки. Каждый день я шла из школы домой как на войну. Чтобы выжить, я запретила себе что-либо чувствовать. В какой-то момент перестала ощущать даже боль от побоев.
Когда мне было двенадцать, бабушка умерла. На ее похоронах я впервые за много лет увидела маму. Мы тут же поругались: она стала меня воспитывать, а я сказала, что у нее такого права нет. Мама просила дать ей шанс, и я нехотя согласилась. Но быстро поняла, что ошиблась. Мама позвала в бабушкину квартиру своего нового мужчину — они пили и занимались сексом прямо у меня на глазах.
Я сказала ей уехать. Когда провожала ее на поезд, она говорила, что ее осудили несправедливо и что она якобы боролась за нас с Машей. Я ощутила что-то вроде сочувствия, но это быстро прошло.
Мать у меня ассоциировалась со всем ужасным и отвратительным
Я продолжила демонизировать ее.
Следующим моим опекуном стала тетя, мамина сестра. Она пила похлеще бабушки и тоже была агрессивной — я снова оказалась в аду. Пошла к директору школы и сказала, что не могу жить в таких условиях. Родители моей подружки выразили желание оформить надо мной опеку, и скоро я переехала к ним. Помимо меня, в семье было трое детей, мы все хорошо общались. Я впервые оказалась в дружелюбной и поддерживающей атмосфере. О следующих шести годах моей жизни у меня самые теплые воспоминания.
В 18 лет я съехала от опекунов. У меня завязался роман — и я подумала: «Ну вот, наконец у меня будет своя семья, меня будут любить». Вышла замуж, родила сына, но уже через год подала на развод: муж изменил мне, у него появился ребенок на стороне.
Прошло 10 лет, и я познакомилась с человеком, с которым до сих пор состою в браке. У нас родилось двое детей, но долгое время семье было со мной непросто. Я постоянно нервничала, часто срывалась и кричала на близких. В какой-то момент моя тревога достигла такого уровня, что стало тяжело соображать, начал заплетаться язык.
Я обратилась к психиатру — мне поставили генерализованное тревожное расстройство, прописали антидепрессанты и назначали психотерапию. Через несколько лет мне стало намного лучше. Наладились отношения с супругом, дети перестали так сильно злить. Еще я решила сменить работу — раньше трудилась помощником нотариуса, а тут пошла учиться на психолога.
Благодаря психотерапии я перестала демонизировать мать и ощутила внутри те крохи любви, которые она все-таки смогла мне дать. Вспомнила, как мы вместе катались на велосипедах, как она наряжала нас с сестрой, как мы ходили в фотосалон и по дороге ее «пометила» птичка — она заливисто смеялась, говорила, это к деньгам.
Я решила разыскать маму. Не чтобы спасти — я понимала, что не в силах ничего изменить. Мне хотелось просто увидеть ее, прикоснуться к ней.
Я поехала в Энгельс. В поезде рассказала свою историю попутчику, и он вызвался мне помочь: попросил работающего в органах друга пробить информацию по маме. Через несколько часов я узнала, что она умерла. Мне оставалось только найти ее могилу на местном кладбище. Я поставила ей памятник.
Сейчас я больше не чувствую ненависти к маме. Принимаю ее выборы и решения: она справлялась как могла. И даже испытываю некоторую благодарность — за то, что дала мне жизнь.
Я часто рассказываю эту историю, чтобы донести до людей то, что поняла сама. Да, сложно принять, что детство прошло без внимания и близости. Это уже не исправить, но мы можем влиять на то, что с нами происходит сегодня. Главное — выйти из изоляции, перестать отрицать свою боль и обратиться за помощью.
Тюрьма как утрата
Заключение родителя — это всегда травматичный опыт для ребенка, говорит подростковый психолог Марина Новицкая. Он проживает потерю — утрату контакта с близким для него человеком, пусть и временную. И чем младше ребенок, тем тяжелее ему справляться с разлукой. Особенно если в тюрьме оказывается мать, к которой большинство детей привязаны сильнее, чем к отцу.
Помимо груза тоски и тревоги, ребенок сталкивается с неприятием общества, отмечает семейный психолог Дарья Даньшина. Для окружающих он становится «ребенком уголовника» — его могут сторониться или даже травить. Причем в случае с заключением матери это неприятие, как правило, выражается ярче: осужденных женщин стигматизируют больше, чем мужчин. «В патриархальной и христианской культуре женщина — это, в первую очередь, мать. Светлый и чистый образ, — объясняет психолог. — А женщина сидевшая часто воспринимается как падшая».
Все это культивирует чувство вины, которое и без того есть у ребенка заключенного. «Дети эгоцентричны — им с младенчества кажется, что все в мире происходит из-за них и вокруг них. Это ощущение сохраняется на годы, — говорит Новицкая. — Если что-то идет не так, дети берут вину на себя. Это касается и ситуаций, когда родитель попадает в тюрьму. Так работает детская психика».
Глубинное чувство вины заставляет ребенка или протестовать и вести асоциальный образ жизни, или, наоборот, идти наперекор ожиданиям общества и быть примерным гражданином. Это зависит от личности человека, но не только, уточняет психолог. Большое значение имеет семья и окружение в широком смысле. Хорошо, если у ребенка есть поддержка в лице второго родителя или другого значимого взрослого, — тогда он может пережить разлуку с близким без серьезных последствий для психического здоровья. Но если ребенок одинок в своих переживаниях или вовсе подвергается травле со стороны других родственников («Ты весь в своего папашу»), велика вероятность, что он начнет проявлять агрессивное поведение, столкнется с тревожными или депрессивными состояниями.
Анна, 30 лет
Мой отец вырос в детском доме. Он был психически неуравновешенным, агрессивным, склонным к насилию. Часто выпивал и не знал меры. С семьей моей мамы он не ладил, и однажды это привело к беде. Когда мне было два года, дедушка сказал отцу что-то неприятное, тот вспылил и сломал ему ребра. За это папу посадили на три года.
Мы жили в поселке в Челябинской области. Когда отец вышел из тюрьмы, мне было пять лет. Мы сразу подружились. Помню, как ели торт вместе с мамой, как играли с кроликом, которого он нашел в лесу, как я упала в открытый люк, а папа меня достал. Но идиллия продлилась только год — потом папу снова посадили, на этот раз на пять лет. По его словам, в пьяной драке он случайно пырнул человека с инвалидностью ножом.
Следующие годы я жила с мамой, бабушкой и старшим братом (у нас были разные отцы). Я очень ждала папу, спрашивала, где он, но мама особо не отвечала на мои вопросы. На свидания к отцу мы не ездили: его этапировали далеко, в другой регион. Так что единственной связью с ним были письма, которые мама давала мне читать. Помню, папа писал: «Доченька, я тебя очень люблю». Я видела в нем поддержку, надеялась, что он выйдет и защитит меня от бабушки, которая нападала на меня как на «дочь прокаженного».
День, когда папа освободился, помню до сих пор. Мне одиннадцать, я играю во дворе, тут прибегает брат и говорит: «Твой папа вернулся». Мы идем домой — а там скандал. Бабушка требует, чтобы отец убирался, взрослые кричат и ругаются.
Мне страшно: вместо любимого папы передо мной чужой агрессивный мужчина
Я боюсь, что он убьет маму и бабушку.
Этот мужчина в итоге остался с нами — мама не теряла надежды исправить отца. Зря. Очень скоро он начал бить ее и бабушку. Дома каждый день были скандалы. Лет с одиннадцати я начала заступаться за маму, и мне тоже стало доставаться. Отец толкал, швырял и пинал меня, бил по голове и по животу. Однажды он стал меня душить, и я пошла в полицию. На следующий день к нам пришел участковый и попросил забрать заявление: семье же нужен отец. После этого надежд на защиту от кого-либо у меня не осталось.
В подростковые годы я чувствовала себя очень одинокой. Завести друзей не получалось — я была слишком замкнутой и недоверчивой. Чтобы хоть с кем-то сблизиться, в 17 лет я стала общаться с компанией девушек из нашего поселка. Они пили, курили, ездили по вечеринкам, занимались сексом. Однажды мы поехали к кому-то на шашлыки, и там оказался 55-летний Владимир. Мы с ним начали общаться. Почему-то я чувствовала, что могу найти у этого человека поддержку. После очередной ссоры с отцом я позвонила Владимиру, и он пригласил меня в гости. Когда я приехала, он угостил меня водкой.
Я сильно опьянела и заснула. А проснулась от того, что он меня насиловал
Я никому не рассказала о случившемся. Понимала, что родные меня не поддержат: когда я начала гулять, пить и курить, то стала для них плохой. Я впала в апатию, существовать не хотелось.
Следующие 10 лет моя жизнь не складывалась. Я бросала учебу, жила в общежитиях, перебивалась подработками, еле сводила концы с концами. Часто возвращалась домой, где меня гнобили: говорили, что я «иждивенка» и «неудачница». «В семье не без урода» стало любимой фразой отца в мой адрес. Он по-прежнему мог меня ударить, а мама твердила, что я сама его провоцирую.
Я дико боялась отца. Даже вдали от дома многие вещи — шаги, звуки, шорохи — напоминали мне о нем, и я замирала от ужаса. В какой-то момент я подсела на наркотики. Избавиться от зависимости мне удалось только спустя семь лет.
Тогда же я начала работать со своим дыханием — оно у меня было прерывистое, иногда мне будто не хватало воздуха. Я погрузилась в медитацию и йогу, стала искать себя в религиях. Изучала буддизм, кришнаизм. На этом пути встретила хороших людей, которые стали моими друзьями, помогли мне обрести надежду и опору.
Я заочно окончила университет по специальности «интернет-маркетолог и менеджер по продажам», начала искать свое призвание. Когда попала в кадровое агентство, поняла, что это мое.
Полтора года назад я пришла в психотерапию. Специалистка помогла мне разложить все по полочкам, и я поняла, что ради безопасности мне вообще не стоит контактировать с отцом. Я полностью прервала общение с ним. А через полгода мама сообщила мне, что отец собрался на СВО. Он подписал контракт и меньше чем через месяц пропал без вести. Сначала мне не верилось, что его больше нет, но теперь, спустя год, я понимаю, что это, скорее всего, так. И впервые в жизни чувствую себя спокойно.
Иногда я скучаю по папе, плачу, жалею, что он умер. Может, потому, что его смерть помогла мне перестать его винить. У него был сложный путь: детский дом, два тюремных срока. Когда он вышел на свободу, никто не помогал ему адаптироваться к жизни «на воле», а без этого трудно обрести опору и почувствовать себя полноценным членом общества.
Помимо личной терапии, я посещала группы для ВДА. Это помогло мне принять себя и свое прошлое. Раньше я умалчивала, что мой отец — бывший заключенный, у меня была легенда о счастливой семье. Теперь я ничего не скрываю и могу честно делиться своим опытом, когда это уместно.
Настоящим я тоже довольна: мне нравится моя работа, у меня есть любимый человек. Понимаю, что могла бы увязнуть в зависимости, оказаться вовлеченной в секс-работу или сесть в тюрьму. Но я не повторила опыт отца, справилась со всеми трудностями и горжусь этим.
Роль второго родителя
Когда один из родителей попадает в тюрьму, на другого ложится большая ответственность. Во многом именно от него зависит, как ребенок справится с потерей, говорит подростковый психолог Новицкая. Важно, чтобы взрослый не только морально его поддерживал, но и объяснял ему происходящее. «Неопределенность усиливает тревогу, так что держать ребенка в неведении, потому что “он еще слишком маленький”, — плохая стратегия, — считает эксперт. — Лучше попытаться найти адекватные его возрасту слова и рассказать, что случилось с родителем, где он находится и когда вернется к семье».
Еще важно заботиться о контакте сына или дочери с заключенным: писать письма, ездить на свидания и семейное проживание, продолжает психолог. Это поможет ребенку сохранить уверенность, что родитель его не бросил и по-прежнему любит.
По словам Новицкой, иногда дети заключенных начинают протестовать: прогуливать школу, грубить учителям, воровать, злоупотреблять алкоголем, ввязываться в драки. У этого поведения могут быть разные причины. Специалистка рекомендует для начала отвести ребенка к психиатру и проверить, нет ли у него заболеваний, способных вызывать такую симптоматику, например биполярно-аффективного расстройства (БАР) или пограничного расстройства личности (ПРЛ). «Если никакого диагноза нет, надо понять мотивы ребенка: что он компенсирует таким образом, чего добивается? Может, он хочет, чтобы его заметили и полюбили? А может, считает, что раз он “такой крови”, то обязан нарушать правила?» — говорит психолог.
Прояснить это может только честный, уважительный разговор. Важно, чтобы родитель объяснил ребенку: он понимает его чувства, но импульсивные поступки не помогают с ними справиться. Наоборот, они только усугубляют ситуацию. Существуют более безопасные способы прожить сложные эмоции.
Маргарита, 28 лет
Мои родители разошлись вскоре после моего рождения. Я осталась с матерью в Сызрани. Она злоупотребляла алкоголем, у нас дома постоянно были пьяные компании. До меня никому дела не было: я не ходила в садик, плохо спала и ела. Когда мне было пять, мать родила мальчика. Помню, как я с братом на руках ходила по соседям и просила нас покормить. Иногда уговаривала оставить меня на ночь: не хотела возвращаться домой. Положить меня соседям было негде, и я засыпала у них в ванной.
Окружающие понимали, что нам с братом нужна помощь, обращались в органы опеки. В итоге маму лишили родительских прав, и меня забрали к себе папа с бабушкой. Помню, как они увозили меня буквально в одеяле — у меня даже одежды не было. Моему брату повезло меньше: опека не смогла найти его отца, и брата отправили в детский дом.
Мама пыталась меня вернуть: приходила в компании своих пьяных друзей, и в руках у них были чуть ли не вилы с ножами. Мы постоянно вызывали полицию, потому что они тарабанили нам в дверь. Но папа и бабушка не пускали маму домой. Только однажды, на мой день рождения, они передали мне игрушку от нее — я очень любила ту игрушку. А потом мне сказали, что маму посадили в тюрьму, но не объяснили за что (я до сих пор этого не знаю). Долгие годы я ничего о ней не слышала.
Взрослеть без мамы было непросто. Я постоянно о ней думала, мне не хватало любви и заботы. Папа целыми днями трудился на заводе, а по вечерам часто выпивал и унижал меня. С бабушкой мы никогда не были близки. Единственной моей поддержкой была двоюродная сестра на два года старше, но заменить мне маму она не могла.
В школе и во дворе никто особо не спрашивал, почему я живу с папой и бабушкой. Но я все равно чувствовала, что моя семья отличается от других.
Помню, как украдкой плакала, когда все мастерили поделки к 8 Марта или пели песни на День матери
Мне тоже хотелось жить так, как мои одноклассники: называть кого-то мамой, обнимать.
Однажды, когда мне было лет десять, возле школы меня окликнула женщина. Я сразу почувствовала, что это она пришла ко мне — мама. Она подарила мне носочки, игрушку, предложила зайти к ней и выпить чаю. В тот день мы очень мило болтали. Мама говорила, что сделает все, чтобы мы продолжали видеться и, может, даже стали жить вместе. Я была счастлива. Но после пары таких встреч мама исчезла. Бабушка сказала, что ее опять посадили в тюрьму.
Мне было очень больно потерять ее снова. Я постоянно думала: «А скучает ли по мне мама? Вспоминает ли она меня?» Но мама не объявлялась. Я росла и недоумевала: «Неужели ей не хочется со мной пообщаться, узнать, как я? Как можно вот так бросить своего ребенка?» Были мысли найти ее самой, но я не знала как. А когда мне было 18 лет, отец узнал, что мама пропала без вести.
Нашлась она только девять лет спустя — папа случайно встретил ее на улице. Нам нужно было решить вопрос с моей пропиской в маминой квартире, и мы договорились о встрече. Я волновалась, представляла, как все пройдет. Думала, что расплачусь: я ранимая, все принимаю близко к сердцу. Но встреча прошла совершенно иначе. Мама вышла к нам с бабушкой и сказала: «Привет, ну че, как дела?» И все. Я была в шоке. А потом меня отпустило: я поняла, что маме абсолютно плевать на меня и что она чужой мне человек, которого я совсем не знаю.
Примерно через месяц нам позвонила знакомая матери и сообщила, что она умерла. Честно, у меня ничего не екнуло. К тому же она рассказала, что, по словам мамы, детей у нее не было.
Сейчас я уже отпустила ситуацию и приняла, что в моей жизни все сложилось так. Бывает, чувствую, что мне снова лет шесть, и хочу, чтобы меня обняли, пожалели. Но я уже не грущу, что этого никогда не делала и не сделает мама: теперь у меня есть муж, и он каждый день дарит мне любовь, в которой я так нуждалась.
Думаю, что опыт жизни без матери не сломал меня, а только сделал сильнее и ответственнее. Она стала для меня антипримером — я поняла, что следовать ее принципу «не думать ни о ком, кроме себя» точно не хочу. Окружающие называют меня добрым, отзывчивым человеком. Может, именно потому, что я была обделена любовью со стороны родителей, я научилась сама любить себя и все вокруг.
Поддержка для взрослых детей
Раздражительность, тревожность, токсичное чувство вины могут сопровождать детей заключенных годами. Преодолеть последствия травматичного опыта помогают психотерапия и группы поддержки для ВДА. Если эти варианты недоступны, полезно самостоятельно изучать материалы по теме, говорит семейный психолог Даньшина.
Важная задача, которая стоит перед ребенком заключенного, — принять свое прошлое. Это не значит, что он должен простить родителя, уточняет Даньшина. Если ущерб, причиненный матерью или отцом, слишком велик, человек может продолжать испытывать боль, обиду и злость. Это нормально.
Принять свое прошлое — значит перестать бороться с самим фактом того, что все было как было, объясняет психолог. Разрешить себе прожить сложные чувства, включая гнев и обиду на родителя, признать свою боль и отделить себя-ребенка от себя-взрослого.
Когда человек принимает свое прошлое, он начинает спокойно говорить о нем — исчезает необходимость что-то скрывать, придумывать легенды. Это помогает выйти из изоляции и найти других людей с похожим опытом, получить поддержку. Но открытость создает и риски. «У нас не очень подготовленное общество. Дети бывших заключенных часто сталкиваются с бестактными вопросами и едкими комментариями, — говорит подростковый психолог Новицкая. — Важно помнить: есть вы, а есть ваш родитель. Вы не несете ответственности за его жизнь и решения».
Спасибо, что дочитали до конца!
Текст: София Горовая
Помочь нам