На правом берегу реки Оки чуть выше впадения в нее реки Пары, стоит Шилово. Здесь возникла и развивалась уникальная техника лозоплетения, которая так и называется – шиловская.
Веками крестьяне резали прут для своих нужд: корзина под картошку или для грибов, колыбель для младенца. Плели не задумываясь - как дышали. Не уметь сплести корзину считалось позором. Мальчишка лет пяти уже знал, с какой стороны начинать донышко, а девка на выданье должна была уметь сплести хлебницу или короб для приданого.
Но все изменилось в конце XIX века, когда в здешние края приехал человек с французским лоском - князь Лев Сергеевич Голицын.
Он долго жил в Европе, пил там вино и разглядывал красивые плетеные кресла. А вернувшись в Россию, привез не только секреты виноделия, но и мечту: чтобы здешняя лоза запела по-новому. Чтобы из нее выходили не только утилитарные короба, но и ажурное кружево, легкое, почти невесомое – не хуже европейского.
Крестьяне, привыкшие к грубой работе, смотрели на заморские образцы и чесали затылки. Узоры сложные, переплетения хитрые. Но учителей не было. Пришлось разбираться самим, на ощупь, на глаз, на смекалку. И разобрались. Так домашнее ремесло стало промыслом. Вещи пошли на продажу, и слава о шиловском лозоплетении разлетелась по всем губерниям.
Но главное таинство происходило не в мастерской, а зимой - на берегу реки.
Старые мастера говорили, что идти за лозой нужно с чистой душой. Три дня нельзя сквернословить, три дня - ни капли спиртного. Иначе прут не дастся, сломается в руках, потеряет гибкость. С заморозков до первых проталин, пока сок еще спит в корнях, режут лозу. Ветка в это время послушная и благодатная.
Перед тем как взять нож в руки, полагалось поклониться на четыре стороны и положить на мерзлую землю кусочек хлеба - не столько для птиц, сколько для самой ивы. Был и заговор свой: «Матушка-лоза, растешь ты по велению Божьему, дозволь взять ветки твои. Для дела нужны, не прогневайся. Не со злобой беру, а с душой доброй».
Лозу вяжут в снопы, сушат, хранят до поры. А когда приходит время, вымачивают в воде - часами, до полной покорности. Прут, только что сухой и ломкий, становится шелковым. Его можно завязать узлом, не сломав. Можно окрасить, если задумано цветное плетение. И только поле этого начинается плетение.
Донышко. Стойки. Оплетка. Простая веревочка в три прута. Ажурный просвет. Загибка. Каждое движение отточено. Пальцы сами находят нужный прут, сами чувствуют натяжение.
В шиловском плетении есть одна особенность, которую знатоки отмечают сразу: внимание к детали. Никакой небрежности. Даже дно, которого никто не увидит, должно быть безупречным. И ажур - не только для красоты, но и для прочности. Каждый просвет рассчитан, каждый узел работает. В каждой корзинке сплелись математика и поэзия.
Сегодня лозоплетение в Шилове не умерло. Оно пережило времена, когда пластик вытеснял природные материалы, и выжило. Современные мастера, наследники тех самых крестьян из голицынской артели, продолжают искать новые формы.
И все же главное в шиловском плетении не дизайн, а память о том, как зимним утром человек выходил на берег, снимал шапку, кланялся иве и просил разрешения. И ива разрешала. Потому что видела: перед ней не просто добытчик, а тот, кто продолжит ее жизнь в новом обличье.