Из заметок Николая Васильевича Берга
Какой-то острослов сказал, что "в России немцы родятся - один с петелькой, а другой с крючком, и потом на жизненном, а главное, на служебном поприще, цепляясь друг за друга, неразрывной цепью идут вперед и, при обоюдной поддержке, доходят до степеней известных".
Во время своей продолжительной службы я заметил, что в немецкой среде, в противоположность русским, всегда идущим вразброд, действительно сильно развиты чувство солидарности и раденье "родному человечку".
Стоит только немцу занять какой-либо влиятельный служебный пост и он тотчас же начинает окружать себя "родными человечками"...
Выбить их из раз занятой ими позиции и даже втереться в их кружок - нечего и думать русскому человеку. Кружки эти своего рода средневековые замкнутые "цеха". Излюбленные и, конечно, "теплые" служебные места передаются детям, внукам, родственникам и таким образом, некоторые дистанции в российской администрации, представляются как бы "немецкими колониями".
Припоминается мне по этому поводу один рассказ. В Варшаве, высокий сановник, из немцев, давал однажды вечер, на который, в числе прочих чиновных гостей, был приглашен генерал К-ий. На другой день кто-то спросил К-го, кто был на вечере у сановника.
"Да все свои, - отвечал К-ий, - из иностранцев были только я, да г-н Иванов".
В 1854 году я жил в Риге, у своего дяди NN, много поработавшего для русского дела в Остзейском крае и немало потерпевшего от немецких "культургеров".
Однажды дядя мой, занимавшийся в то время перестройкой своего домика, идя со мною по улице, бросился догонять какого-то господина и затем стал почтительнейше просить его о чем-то. Собеседник дяди, элегантно убранный, надушенный, с физиономией и позою чуть ни "министр", с важностью слушал просьбу дяди и что-то бормотал в ответ, не выпуская из-за рта сигары.
В простоте сердечной, я, еще издали снял шапку перед важным собеседником дяди, а, по скончанию разговора, спросил дядю, с кем он имел честь беседовать? Можете представить себе мое изумление, когда дядя сообщил мне, что важный собеседник его был, ни более, ни менее, как трубочист, у которого он испрашивал разрешения на поправку камина.
Из рассказа дяди я в первый раз услышал тогда, что "в Риге существуют замкнутые ремесленные цеха, в которых право на известное мастерство, чуть ни с крестовых походов, передается от отца в сыну, из рода в род.
Эти привилегированные мастера давным-давно не прикладывают рук к своему ремеслу, великодушно предоставляя работу и труд русским мастеровым, густо населявшим бедный Московский форштадт, но без их разрешения, утверждённого их подписью, никто не смел нанять русского мастерового, а последний - взять на себя хотя бы самую ничтожную работу.
За свою "разрешающую" подпись цеховой барин брал себе половину платы русского мастерового.
Легко понять, почему остзейские немцы так горячо отстаивают свои "старые порядки" и противятся русским "нововведениям".
Перед минувшим польским восстанием (1863), во время всяческих манифестаций и демонстраций со стороны поляков и уступок с нашей стороны, в видах примирения с ними, все служебные места, в Привиленском крае, были предоставлены полякам и русские чиновники, с крайней поспешностью, были удалены от своих должностей.
Забрав в свои руки бразды правления, польские чиновники деятельно принялись за организацию восстания и, в благодарность за оказанное им доверие, преподнесло вооруженный мятеж.
В виду такого сюрприза, администрация наша "переменила фронт" и так же поспешно стала замещать служебные должности чиновниками не польского происхождения.
Запрос на служилых людей был велик, но и предложений услуг было громадно. Увеличенное содержание, разные льготы и, главное, упрощенный способ приема на службу, без всяких справок о прошлом кандидата и без руководства установленными законом правилами, для поступающих на службу, привлекли в Привиленский край массу деятелей, к крайнему сожалению, весьма нередко не только бездельных, но и совершенных бездельников.
В принятии на службу, конечно, первенствующую роль играла протекция. Укажу при этом на одно странное и крайне прискорбное явление.
На наших окраинах, среди чуждых народностей, нередко крайне враждебно к нам расположенных, представителями правительственной власти должны бы быть лучшие русские люди, способные, с честью и высоко держать русское знамя.
У нас почему-то всегда делалось наоборот. Заварилась ли "какая-нибудь каша" на наших окраинах, требовались русские деятели и их набирают чуть ни с улицы, без всякого разбора и подбора. Замотался какой-нибудь благородный отпрыск знатной фамилии, запутался в долгах, наделал скандалов и его, чтобы дать время забыть о его грехах, а может быть, и дать ему время "перебеситься", зачисляют в ряды деятелей на наших окраинах.
Такими ссыльными колониями для служилых людей был когда-то Кавказ, потом Туркестанский край, а иногда и Привиленский. Деятели эти, конечно, не приносили никакой пользы и в наших полудиких азиатских окраинах, - в Привиленском же крае, среди образованного народа, они приносили неисчислимый вред русскому делу.
Люди немецкой национальности, с давнего времени поступавшие на русскую службу, с честью и славою служили своему новому отечеству. Но "в семье не без урода". Об этих-то последних, на неприглядные стороны которых мне приходилось наталкиваться во время службы, я и хочу сказать несколько слов. Считаю не лишним напомнить, что я беру материалы из своей старой записной книжки.
Первое, что слишком часто бросалось мне в глаза, это сильно развитое чувство стяжательности в немецких служилых людях, возведенное, некоторыми из них в принцип, в руководящее начало всей своей служебной деятельности. Дознано мною лично, горьким опытом, что на службе нельзя нажить достатка.
Невольно припоминается мне один мой начальник, генерал из немцев. Казначейский писарь, разнося жалованье и книгу для расписок по квартирам служащих и делая этим нам услугу, конечно получал от каждого из нас соответственное вознаграждение, окупавшее, по крайней мере, затрату писаря на предполагаемого извозчика.
Генерал получал крупный куш ассигнаций, с добавлением каких-то 2 копеек. Пересчитав пук ассигнаций и расписавшись в книге, генерал обыкновенно отодвигал рукой на столе 2 копейки, говоря писарю, - "эта мелочь уж твоя".
Писарь очень оскорблялся этим "нищенским подаянием" и раз, желая провести генерала, принес ему на целый рубль медных пятаков, рассчитывая, что генерал, по обыкновению, забрав себе ассигнации, - отодвинет ему мелочь.
Как же он сконфузился, когда генерал, пересчитав ассигнации и с такой же точностью медные пятаки, отодвинул к нему те же, несчастные, 2 копейки со своими обычными словами: "эта мелочь уж твоя".
На одной из наших окраин было время "смутное", но развеселое для разных любителей "ловить рыбу в мутной воде" и "обжорливых акул". Денег там была масса и всяческих названий к ним: "ординарных" и "экстраординарных", "добавочных" и "на усиление содержания", "фуражных", - даже для тех, которые не имели понятия о верховой езде и которым при том и некуда было ездить, "штрафных" и "контрибуционных", отпускавшихся в безотчетное распоряжение и таких, о которых забыли вести отчеты.
Было к чему приложить руки ловким людям - ну, и прикладывали.
Одно начальствующее лицо, из немцев, занимавшее видный служебный пост, также приложило свою "загребистую лапу" к "золотоносному источнику".
По закону, чиновникам, отправляющимся на службу на наши дальние окраины, выдаются на подъем деньги, в размере не свыше впрочем, годового оклада жалованья.
Применяясь в этому закону, упоминаемое мною начальствующее лицо заполучило, вероятно, из какого-нибудь безотчётного источника, крупный куш денег (для простых смертных целый капитал) также "на подъем" при переезде из одной квартиры на другую, на одной и той же улице.
Впрочем, в то время совершались "такие подъёмы", делались "такие карьеры", что я пришел к заключению, что и люди могут создавать и создаваться из ничего. "Nil mortalibus arduum est" (Нет ничего недоступного для смертного).
А вот случаи из истории "лихой памяти" военных поселений.
Одно время, во главе этих поселений стояла особа (?) важная, натуры деспотической, а силы и значения - огромных. Прожекты этой особы, как бы ни были они странны, никогда и никаким изменениям не подвергались, а представления его - отказов не знали.
Одним из подручных у этой особы был генерал (?), из немцев, личность весьма умная, деятельная, но, к сожалению, деятельная и в деле наживы. Безропотно подчиняясь всем капризам, а подчас, и диким выходкам важной особы, беспрекословно исполняя веления этой особы, "подручный генерал", на поверхностный взгляд, казался только "простым орудием" в руках важного сановника, но на самом деле, в большинстве случаев и "случаев интересных", он водил за нос важного сановника и "настраивал" его отдавать те или другие приказания, позволяя себе даже "делать поучительнейшие представления против желательных приказаний".
Такие явления не редкость в служебном мире. Иной начальник со стороны кажется грозным, как "труба архангела в последний день мира", а между тем, трубу эту "ловко надувают разные приспешники и извлекают из нее нужные им аккорды". Для такой игры "на грозной трубе", требуются со стороны игрока, - сначала огромное терпение и выносливость и всегда ловкость и изворотливость ума; особенно способными, в таких играх, оказывались люди немецкой и польской национальностей.
Однажды, "подручный генерал", составив в тайнике своей души, хитроумный план богатой наживы, представил своему "принципалу" проект постройки в наших степях дворцов, на случай приезда высоких особ, выставив на вид "и украшение степей, которым так прославился когда-то великолепный князь Тавриды, и улучшение экономического быта военных поселян, при предстоящих заработках, и то, что проектируемые монументальные сооружения прибавят светлую страницу к истории славного начальствования его принципала".
Фигурировать в истории в связи с монументами, конечно, очень лестно и потому последовала резолюция: "представить".
Представление, может быть и поморщившись, утвердили и подготовительные работы закипели: инженеры делали чертежи и сметы, громоздили цифры на цифре и глотали слюнки, в чаянье великой наживы. "Подручный генерал" стоял себе в сторонке безучастным зрителем, как бы совсем не интересуясь сметами и цифрами, но когда эти цифры и сметы были утверждены, в одно прекрасное утро (не для инженеров, конечно, и подготовленных подрядчиков) он заявил "о последовавшем распоряжении возвести постройки хозяйственным способом, под непосредственным надзором и по указаниям самой сановной особы".
Строители-инженеры смекнули, конечно, в чей рот попадет лакомый кусок, который они с таким усердием "утучняли и на который уже развевали рот", и готовы были "живьём проглотить" подручного генерала, особенно при ревизии возведенных им зданий, но при этих постройках так было "все замазано и закрашено", так оформлено и озаконенно (чуть ни каждый кирпич и доска опирались если не на закон, то на какой-нибудь циркуляр), что и комар носа не мог подточить, а, главное - около зданий были поставлены неприступные ширмы: "сам".
Между тем, подручный генерал, как мне рассказывал приближенный к нему человек, по возведении монументальных построек (сломанных по уничтожению самих военных поселений), положил в свой карман громадный капитал. Заметьте, что об этом случае, было рассказано мне вовсе не в укор или осуждение упомянутого деятеля, а только "в доказательство его гениальных способностей".
Командир одного полка, личность весьма богатая, но безалаберная, что-то набедокурил и мог ожидать довольно скверных последствий. Надо было заручиться, пока дело не получило еще полной огласки, благорасположением этого же "подручного генерала", и вот является в нему ловкий посредник и заявляет, что "такой-то полковой командир, обремененный имениями, решился во что бы то ни стало отделаться от одного из этих имений, на весьма выгодных для покупателя условиях".
Условия оказались действительно слишком выгодными, так как "подручный генерал", продав запасной (?) хлеб и часть леса в благоприобретенном имении, уплатил продавцу назначенную им за имение цену.
О неприятном деле, висевшем над головою полкового командира, конечно, не было сказано ни одного слова, ни со стороны продавца имения, и со стороны покупателя, но когда дело поступило на "рассмотрение", то ему было дано направление, вполне благоприятное для своевременного продавца своего имущества.
Прошли года и упоминаемый мною деятель, променяв положение "подручного" на пост "главноначальствующего", сделался "грозой для всех местных стяжателей" и в ловле их, и по своей опытности, считался незаменимым.
О нем, а может быть, и о другом таком же деятеле рассказывали, что когда в каких-то комиссариатских или провиантских складах, по отчетам, слишком расплодились мыши и стали наносить значительный ущерб казенному имуществу, то высокая особа сказала: "Я пошлю туда кота", - подразумевая под "котом" упоминаемого деятеля.
Мыши "еn masse" (в большом числе) могут наделать много вреда и, по преданию, даже съели какого-то польского короля (о чем, вероятно, он нисколько не сожалел, расставаясь со своими беспокойными подданными), но я всё-таки думаю, что "если бы не было больших хищников, то не было бы и этих зверьков, обыкновенно составляющих только свиту крупных грызунов".
