Русскому человеку запоминать нерусские имена — чистое наказание.
Ну по крайней мере мне, Марине, и точка.
Сегодня на работе аудитор спросил, как зовут нашего нового повара.
Я, недолго думая, бодро так:
— Мухомор! То есть… Муха-Джо? Тьфу ты…
Сконфузилась, потупила взгляд.
Аудитор посмотрел на меня с большим уважением, встаёт и говорит:
— Да не парься, сейчас сам на бейджике прочитаю.
И пошёл к повару.
А я выдохнула.
Уффф… Пронесло.
Но тут аудитор оборачивается и с любопытством прищуривается:
— Слушай, а Диора, сторожа из СНТ, вы тоже Мухомором зовёте? Или у него нормальное имя?
Я даже поперхнулась:
— Диора? Да вы что! Диор — это Диор! Его хоть с закрытыми глазами запомнишь. Кристиан Диор, собственной персоной. У него даже бейджик с золотым тиснением, я видела.
— А, — кивает, — ну тогда ладно. А то я уже испугался, что у вас тут весь штат — грибы и парфюмерия.
И ушёл.
А я осталась стоять и думать: вот ведь, пронесло, но на грани.
Потому что буквально неделей раньше — не пронесло.
Вы все знаете нашего Диора. Сторож из СНТ, царь-мужик, имя — закачаешься. Ну как такое забудешь? Сразу статус: не сторож Вася, а почти что сам Кристиан, и ты с ним на одной ноге.
И вот собралась я плитку класть у дровника.
Кого звать? Конечно, Диора.
Звоню:
— Диор, привет. Плитку надо уложить. Возьми помощника. В прошлом году такой длинный парень с тобой был…
А имя этого длинного парня — хоть убей, не помню.
Помню только: животное.
Но какое?
И тут мой язык, как назло, выдаёт:
— Кобыл, да? Был же Кобыл?
Диор молчит. Потом осторожно так:
— Кобыл?.. Не, Кобыла не знаю.
Пауза. Слышно, как он там, на том конце провода, напрягает память. Где-то на фоне калитка скрипнула, петух заорал — а Диор всё молчит. Думает.
— Был Бобр, — наконец говорит. — Длинный, да. Не он, что ли?
— Ах, Бобёр! — подхватываю я, чуть не подпрыгивая. — Точно! Не Кобыл, а Бобёр!
Диор вздыхает. Я слышу, как он улыбается.
— Ну, Бобра беру, — говорит. — Ждите.
Через час они пришли. Бобёр — длинный, чуть сутулый, в синей спецовке. Поздоровался, осмотрел плитку, присел на корточки.
— А чё, — говорит, — нормальная плитка. Кобыл бы справился.
Я замерла.
— В смысле… Кобыл?
— Ну да, — Бобёр поднял на меня честные глаза. — Диор сказал, вы хотели, чтоб я пришёл, потому что я вместо Кобыла. А Кобыл кто? Я ж не знаю. Лошадь, что ли?
Диор, стоявший чуть поодаль, закашлялся в кулак.
Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Бобёр, — сказала я медленно. — Кобыла не существует. Я просто… ну, язык у меня такой. Кривой.
— А, — кивнул Бобёр. — Бывает. У меня вот тёща вообще вместо «фен» говорит «фынь». Я привык.И взялся за плитку.
К вечеру дровник сиял.
Я вышла проводить рабочих. Диор уже калитку открывал, а Бобёр задержался, поправил крайнюю плитку носком сапога, выпрямился и вдруг говорит:
— А знаете, Марина, мне даже понравилось.
— Что именно? — насторожилась я.
— Кобыл. Красиво. Я бы тоже хотел так — чтоб меня все с кем-то путали. Но чтоб с красивым. С Диором, например.
Я представила: стоит у дровника Бобёр, а мимо идёт аудитор и спрашивает: «Это у вас кто, Диор?» — «Нет, это Бобёр, но вообще-то он сегодня Кобыл».
— Бобёр, — сказала я устало. — Иди уже работай.
Он кивнул и пошёл, длинный, чуть сутулый, и почему-то очень довольный.
А я ещё долго стояла у дровника, смотрела на ровные швы и думала: вот ведь как бывает.
Был Бобр — стал Бобёр.
Был Бобёр — а мог бы быть Кобыл.
И хорошо, что не стал.
Потому что Кобыл — это уже совсем другая история.