Прошло еще два года. Постарел Потап, совсем седой стала его шуба, лапа болела уже не только к непогоде — ныла постоянно. Рыбу он теперь ловил редко, больше сидел на берегу, смотрел на воду.
А Серебряный Спиннинг все так же жил в омуте. Чешуя его потускнела, синий глаз стал словно в дымке — годы и тайменей не красят. Но каждое утро он поднимался к поверхности, искал глазами косматую тень на берегу.
И находил.
Однажды осенью пришла беда. Не с неба, не из леса — с далекой земли.
Люди приехали.
Потап слыхал про них от старой вороны: люди ставят на реках железные машины, перегораживают воду, пускают ее по трубам. Для чего — непонятно, но рыба после такого не живет, река сохнет, зверье уходит.
И вот они пришли.
Три дня гудели моторы, пахло горелым маслом и железом. Бобры ушли в нижнее болото, утки снялись с плеса. Тишина стала такая, что слышно было, как падает лист.
Потап не ушел.
Он лежал на берегу, положив тяжелую голову на лапы, и смотрел, как уровень воды падает. Медленно, но неумолимо.
На пятый день омут обмелел до того, что серебряная спина показалась над водой.
— Уходи, - сказал Таймень. — Лес велик, найдешь другую реку.
— А ты? - спросил медведь.
— Я - рыба. Моя река здесь.
Потап кряхтя поднялся, подошел к воде. Лапа его наступила в ил, оставила глубокий след.
— Слушай, - сказал он. — А давай я тебя все-таки съем.
Рыба удивилась:
— Сейчас? Когда вода уходит, когда я на мели, беспомощный — сейчас ты решил меня съесть?
— Ага, - сказал Потап. — Съем и унесу в себе.
И, не слушая возражений, он наклонился, осторожно — удивительно осторожно для таких лапищ — подхватил Тайменя и отправил в рот.
Не проглотил. Спрятал за щеку.
Рыба била хвостом, возмущалась, пузыри пускала:
— Ты с ума сошел! Я задохнусь! Выплюнь сейчас же!
Но медведь уже развернулся и, припадая на больную лапу, тяжело побежал вверх по течению.
Он шел два дня. Обходил людей, перебирался через завалы, мочил брюхо в холодных ручьях. Таймень за щекой то затихал, то снова бился — но Потап только мычал что-то успокаивающее и шел дальше.
К вечеру второго дня он вышел к Верхнему Озеру.
Место было глухое, заповедное. Скалы обступали воду кольцом, и вода та была темная, древняя, холодная — никогда не мелела, не замерзала до дна. Здесь водилась рыба, которую никто не ловил, потому что никто сюда не доходил.
Потап опустил морду к воде, разжал челюсти.
Серебряный Таймень выскользнул в озеро — медленно, неуверенно. Сделал круг. Другой.
— Глубоко, - сказал он. — Холодно. Пахнет вечностью.
— Живи, выдохнул медведь.
И развернулся, чтобы уйти.
— Постой, - позвала рыба.
Потап остановился.
— Ты не вернешься. Я знаю. Дорога долгая, лапа у тебя, да и вообще... - Таймень помолчал. — Как я тебя найду, если что?
Медведь подумал.
— А никак, — сказал он. — Я тебя и не искал. Ты сам нашелся.
И ушел в лес.
В ту зиму Потап не впал в спячку. Лежал в берлоге, смотрел в потолок, слушал, как ветер гнет сосны. Ему снилась вода.
А на Верхнем Озере, под толщей древнего льда, спала серебряная рыба с синими глазами. И ей снился медведь.
Весной, когда снег сошел, бобры вернулись на старую плотину. Люди уехали, железо увезли, река понемногу оправилась. В омуте появилась молодь — мелкие тайменята, шустрые и любопытные.
Они часто спрашивали старую форель:
— А правда, что здесь жил тот самый Серебряный Спиннинг? Который с медведем дружил?
Форель щурилась, пускала пузыри и делала вид, что не расслышала.
Но если вечер был тихим, а вода — прозрачной, она иногда рассказывала.
Не сказку.
Быль.
