Элеонора стояла у лобби своего ЖК «Парус». Ее кашемировое пальто цвета «песок Сахары» выглядело вызывающе дорого на фоне серого февральского утра. В руках она сжимала смартфон так, будто это единственное средство выживания.
Минуту назад привычная реальность женщины треснула: личный водитель Степан сообщил, что у него «полетел ГРМ» (Эля была без понятия, что это, но звучало как смертный приговор), а основная карта выдала холодное и лаконичное: «Недостаточно средств». Временные трудности с траншами из Лондона превратили светскую львицу в испуганного котенка.
Дрожащим пальцем она открыла приложение такси. «Бизнес» – 2400 рублей. «Комфорт плюс» – 1800. В кошельке, помимо золотых карт, сиротливо лежала пятитысячная купюра, припрятанная на «чай» официантам, и пара сотен.
– Боже, дай мне сил, – прошептала она и нажала на иконку с серым седаном. Тариф «Эконом».
Приложение радостно пискнуло: «Вас ожидает белая Lada Granta, номер В777ОР».
– Вор? Это какой-то знак, не иначе, – Элеонора поправила очки на пол-лица.
Через три минуты к пафосному подъезду с визгом тормозов причалило нечто. Машина была покрыта ровным слоем дорожной соли, из-под которой стыдливо проглядывали наклейки таксопарка «Удача». За рулем сидел человек, чье лицо напоминало печеное яблоко, а кепка, та вообще – артефакт из девяностых.
Эля потянула за ручку дверцы. Та не поддалась. Она потянула сильнее.
– Сильнее дергай, дочка, она с характером! – крикнул водитель через приоткрытое окно, из которого повалил густой дух освежителя «Океанский бриз», смешанный с ароматом чесночных гренок.
С третьей попытки дверь сдалась, издав звук вскрываемой консервной банки. Элеонора попыталась грациозно скользнуть на заднее сиденье, но уткнулась коленом в огромный пакет с какими-то трубками.
– Ой, не туда! Там у меня запчасти для полива, на дачу надо отвезти, – добродушно пробасил водитель. – Садись вперед, тут я прибрал.
«Прибрал» означало, что на пассажирском сиденье лежала расстеленная газета «Вестник садовода», прикрывающая дыру в обивке.
Элеонора присела на край газеты, чувствуя, как её мир, выстроенный на подписках в Vogue и завтраках в «Кофемании», рушится под весом этой ситуации. Она пристегнулась, и ремень безопасности оставил на её светлом плече отчетливый серый след.
– Ну что, погнали, красавица? – Ильич (так гласила табличка на панели) лихо крутанул руль. – Ты не смотри, что она гремит. Она у меня ласточка. Долетим с ветерком, если, конечно, колесо по дороге не выплюнем. Шучу. Наверное...
Машина дернулась, издала тревожный хрип и влилась в поток. Элеонора закрыла глаза. Впереди ее ждали целых сорок минут пути, которые обещали стать длиннее, чем вся её предыдущая жизнь.
Машина подпрыгнула на «лежачем полицейском», и Элеонора едва не прикусила язык. В салоне что-то жалобно звякнуло.
– Слышь, как поет? – Ильич довольно похлопал по приборной панели, обтянутой сомнительным мехом. – Сверчок засел. Я его три месяца выкуриваю, а он, подлец, только в мороз просыпается. У тебя, дочка, в душе-то тоже небось сверчки поют? Бледная какая-то. Прям как рассада моя под лампами.
Элеонора попыталась включить режим «ледяной взгляд», который обычно безотказно работал на назойливых консультантов в бутиках. Но Ильич был не из тех, кто боится холода. Его «фокусы языка» работали на уровне инстинктов.
– Вы, городские, всё бежите куда-то, – продолжал он, мастерски перестраиваясь перед сверкающим «Майбахом». – А куда бежите? В ресторан? Там же еда... ну, как тебе сказать... пластмассовая. Вот у меня жена, Люська, она знаешь какие голубцы крутит? С кулак! Откусишь – и жить хочется. А ты небось одни листики жуешь, как гусеница?
– Я предпочитаю сбалансированное питание, – ледяным тоном ответила Элеонора, глядя в окно на проплывающие мимо хрущевки.
– Сбалансированное – это когда в обеих руках по бутерброду, – хохотнул Ильич. – Вот ты на меня смотришь и думаешь: «Че за старый хрыч в кепке?». А я, между прочим, на этой «Гранте» трех дочерей на ноги поставил. И все людьми стали. Ну, почти. Одна в банке, другая – учительница. А третья... эх, третья вся в тебя. Тоже всё «смыслы» ищет, йогу эту вашу... корячится по утрам.
Он внезапно замолчал и резко затормозил. Элеонору качнуло вперед.
– Ты вот, красавица, не обижайся, – Ильич вдруг стал серьезным и посмотрел ей прямо в глаза (в те, что за очками за 500 евро). – У тебя лицо такое, будто ты лимон проглотила и боишься, что он внутри прорастет. Ты расслабься. Мы же в пробке. Тут мы все равны: и я на своей «ласточке», и вон тот на «гелике». У него, кстати, тоже левое колесо подспущено, я еще три светофора назад приметил. Богатые тоже... того... недокачивают.
Он потянулся к бардачку, который открылся с грохотом упавшей гильотины, и выудил оттуда пригоршню конфет.
– На, держи. «Взлетная». Настоящая, ядерная. Помогает, когда тошнит. И от жизни, и от дороги.
Элеонора посмотрела на липкую, помятую конфету. По правилам её мира, это было биологическое оружие. Но в горле внезапно пересохло, а запах чесночных гренок стал казаться почти родным – так пахло в детстве у бабушки в Липецке, до того, как Эля стала «Элеонорой» и вычеркнула из памяти всё, что дешевле пяти звезд.
Она медленно, кончиками пальцев, взяла леденец.
– Вот и молодец, – подмигнул Ильич. – Слушай, дочка, вот что я тебе скажу. Забор у тебя в жизни покосился, я по глазам вижу. Но это не беда, забор – не дом. Поправить всегда можно...
Машина затормозила за углом, не доезжая до парадного входа «Soluxe» метров пятьдесят. Ильич выключил зажигание, и «ласточка» издала прощальный всхлип, медленно остывая. В наступившей тишине было слышно, как леденец «Взлетная» звонко перекатывается во рту Элеоноры.
– Приехали, дочка. Вон твои подруги, – Ильич кивнул на стайку женщин в мехах, которые у входа напоминали экзотических птиц, недовольных северным климатом. – Стоят, клювами щелкают. Иди, а то заждались.
Элеонора посмотрела на свои тонкие пальцы, сжимающие ручку двери. Там, снаружи, был мир, где каждое слово стоило тысячи, а искренность считалась признаком дурного тона. Там её ждал допрос о заблокированных счетах и сочувственные взгляды, за которыми скрывался чистый яд.
– Подождите, Ильич... – она внезапно передумала открывать дверь. – Посидим пять минут? Там счетчик капает, я заплачу.
Ильич хмыкнул, поправил кепку и достал из кармана старый кнопочный телефон.
– Счетчик – это для дураков. Тебе пять минут жизни жалко или денег? Сиди уж, если приспичило. О чем молчать будем?
– О заборах..., – тихо сказала Эля, снимая очки. – Да, Ильич, Вы правы... Правда, у меня не забор покосился, у меня фундамент вымыло основательно... Я ведь даже не помню, когда в последний раз ела конфету за три копейки и не думала о гликемическом индексе... Я всё время боюсь. Боюсь, что они увидят, что я... обычная. Что я из Липецка. Что я знаю, как пахнет рассада помидоров...
Ильич посмотрел на неё так по-доброму, так по-отечески. И это ее еще больше растрогало.
– Ты, Эля, как та машина из моего таксопарка. Снаружи полировка, воск, блестишь – глазам больно. А внутри – масло не меняли годами, и свечи залиты. Ты думаешь, они, – он кивнул на подруг, – тебя за кашемир любят? Нет, дочка. Они тебя за него ненавидят. А любят человека, когда с ним можно помолчать вот так, в потрепанной жизнью «Гранте».
Элеонора шмыгнула носом. Образ ледяной дивы окончательно рассыпался, оставив после себя просто тридцатилетнюю женщину с размазанной тушью.
– Знаете, – она вдруг улыбнулась, – а ведь у вас в машине уютнее, чем у меня в пентхаусе. Там всё светлое, стерильное. Как в клинике для богатых.
– Потому что здесь жизнь, Эля. Здесь чебуреками пахнет и проблемами настоящими, – Ильич завел мотор. – Ладно, иди. Пять минут вышли. Твои «курицы» уже в твою сторону смотрят.
Элеонора глубоко вдохнула воздух, пропитанный «Океанским бризом», решительно открыла дверь и вышла. Резкий ветер ударил в лицо, напоминая о реальности. Она поправила пальто со следом от ремня безопасности на плече и зашагала к подругам.
– Эля! Ты как?! – взвизгнула одна из них, Жанна. – Мы видели, как ты вышла из этой... этой консервной банки! Ты что, вызвала такси для нищих? Что за перформанс?
Элеонора остановилась, обернулась на отъезжающую «Гранту» и помахала Ильичу рукой. Тот дважды коротко "бибикнул" в ответ.
– Это не перформанс, Жанна, – спокойно ответила Эля, чувствуя на языке приятную сладость дешевой карамели. – Это был сеанс экзорцизма. Кстати, у тебя на «Гелике» левое колесо подспущено. Богатые тоже... недокачивают. Пойдемте обедать, я зверски голодна. Есть у них в меню что-нибудь, кроме травы? Например, голубцы?
Жанна и остальные подруги стояли с открытыми ртами, глядя на Элеонору так, будто совсем ее не знают. А Эля шла к дверям ресторана и впервые за долгое время не втягивала живот. В сумочке, рядом с помадой за несколько тысяч, лежал второй леденец «Взлетная» – Ильич незаметно подбросил его в карман. Маленький талисман из мира, где люди говорят то, что думают, и ездят на том, что едет.
