Виктория даже не обернулась. Она возилась с ключом в замочной скважине, держа в другой руке пакет с продуктами.
— Я замужем, — бросила она через плечо. Коротко. Сухо. Как отрезала.
Щёлкнул замок. Дверь открылась, поглотив её, и лестничную клетку снова заполнила тишина.
Александр стоял у своей двери, напротив. Он слышал, как за её дверью звякнули ключи, брошенные на тумбочку, как зашуршал пакет. Всего месяц назад он вышел на этот свет из-за решётки, где провёл шесть лет. Шесть лет, два месяца и одиннадцать дней. За плечами — 32 года, за душой — пустота.
Он снял эту квартиру на окраине Москвы, потому что здесь было дёшево и никто не спрашивал лишнего. Хозяин — толстый, вечно потный мужик в кожаном кресле — только глянул на паспорт с пропиской «ИК-5» и крякнул: «Мне по барабану, деньги вперед».
Саша думал, что жизнь для него, так и пройдёт в одиночестве. Что этот серый дом, эти серые улицы — и есть его новый срок, просто без конвоя. А потом он увидел её.
Вика появилась в подъезде внезапно, как свет в наушниках, когда там играет тихая музыка. Лёгкая, с распущенными русыми волосами, пахнущая чем-то сладким — то ли ванилью, то ли просто мылом. Она шла от лифта, читая что-то в телефоне, и улыбалась.
Саша тогда стоял с сигаретой у открытого окна на лестнице. Увидел — и рука дрогнула. Пепел упал на куртку.
Она даже не посмотрела в его сторону.
— Я замужем.
Эти два слова стали его наваждением. Он слышал их каждую ночь. Хриплый, чужой голос, который принадлежал ему, произносил глупость, а она ответила так, будто от мухи отмахнулась.
«Я замужем».
Но Саша не из тех, кто сдаётся. Он вообще не умел сдаваться. В тюрьме сдавшихся били. Или того хуже — ломали. Сашу не сломали.
Он начал с малого. Утром, когда она выходила на работу, он уже стоял у лифта.
— Доброе утро, соседка.
Вика вздрогнула.
— Доброе, — ответила сдержанно, не поднимая глаз.
— Меня Саша зовут.
— Очень приятно.
Лифт приехал. Она шагнула внутрь, он — следом. Тесно. Пахнет её духами. У неё длинные ресницы.
— А вас как? — спросил он, глядя на стальные двери.
Пауза. Длинная, как этот бесконечный спуск с седьмого этажа.
— Вика.
— Красивое имя.
Она ничего не ответила. Вышла на первом этаже быстрее, чем он успел сказать ещё хоть слово.
Через неделю он знал о ней почти всё. Не потому что следил — нет. Просто слушал. Стены в доме были тонкие, картонные.
Она разговаривала с мужем по телефону каждый вечер.
— Дима, ты когда приедешь? — голос у неё был усталый. — Я соскучилась. Да, всё хорошо. Нет, я отлично питаюсь, суп в холодильнике. Я тебя тоже очень люблю!
Саша сидел на полу в своей пустой комнате, прислонившись спиной к холодной батарее, и закрывал глаза. Он пытался представить, как бы он с ней разговаривал. Он бы не заставлял её ждать. Он бы приехал сразу. Он бы никогда не клал трубку первым.
Однажды у Вики сломалась стиральная машина. Вода потекла под дверь, Саша увидел тёмный ручеек на лестничной клетке и постучал.
— Откройте! У вас потоп!
Она открыла, растерянная, в домашнем халате, наспех накинутом поверх футболки. Волосы собраны в небрежный пучок, на щеке — след от подушки.
— Я не знаю, что делать, — голос дрожал. — Я вызвала мастера, он будет только завтра, а вода уже…
— Где вентиль? — перебил Саша. — На стояке?
Он справился за пять минут. Перекрыл воду, собрал полотенцами лужу, отодвинул тяжёлую машинку от стены. Пальцы у него были грубые, в наколках, но двигались уверенно и быстро.
— Вам шланг надо менять, — сказал он, поднимаясь с колен. — Трещина по резине пошла. Я могу купить, поставить.
Вика смотрела на него странно. Не с благодарностью — с опаской. Смотрела на его руки. На синие буквы на костяшках.
— Спасибо, — тихо сказала она. — Дима приедет в выходные, он сделает. Я… я вам должна за работу?
Саша покачал головой.
— Не должна. Мы ж соседи.
В дверях он обернулся.
— Вика. Я не кусаюсь. Я просто хочу… ну, хоть с кем-то говорить. Тяжело одному.
Она молчала, прижимая к груди край халата.
— Заходите чай пить, — вдруг сказала она. — Если хотите. Завтра вечером.
На следующий день.
Он пришёл. Купил торт «Птичье молоко», который, как ему казалось, любят все женщины, и пригладил перед зеркалом волосы мокрой расчёской.
Она накрыла стол. Чай в прозрачных чашках, варенье, печенье. Просто. Домашне. У него перехватило горло.
— Вы давно здесь живёте? — спросила Вика, чтобы нарушить тишину.
— Скоро месяц.
— А до этого?
Он отставил чашку.
— До этого я сидел.
Она не вздрогнула. Не отвела взгляд. Только положила ложечку на блюдце.
— За что?
— Убийство по неосторожности. — Саша сцепил пальцы в замок. — Пьяная драка у магазина. Я ударил один раз. Он упал, ударился виском о бордюр. Скорая не успела.
— Это случайно вышло, — тихо сказала Вика.
— Это ничего не меняет. Человек мертв. У него семья осталась, дети.
Она долго молчала. Потом подвинула к нему вазочку с вареньем.
— Ешьте. Вы такой худой.
Он полюбил её окончательно и бесповоротно именно в этот момент. Не за красоту, не за светлые волосы, не за запах ванили. А за то, что она не испугалась. За то, что не сказала «ужас какой» и не отодвинула стул. За то, что предложила варенье.
Диму он увидел спустя два дня. Крупный мужчина в дорогом пальто, пахнущий хорошим парфюмом и чужими командировками. Дима вышел из лифта, даже не взглянув на Сашу, и Вика открыла дверь ещё до того, как он постучал.
— Зайка, я так устал, — услышал Саша сквозь неплотно прикрытую дверь. — Накормишь?
— Конечно, Димочка.
Саша зашёл к себе и сел на пол у батареи. Включил телевизор без звука. Сидел и смотрел на мелькающие картинки, пока за стеной звенели вилки и смеялась Вика.
Он не пытался её отбить. Нет. Он просто хотел быть рядом. Просто видеть. Просто слышать, как она ходит по комнатам — лёгкая, быстрая.
Он стал чинить всё, что ломалось в её квартире. Капающий кран, перегоревшую лампочку, расшатанную дверцу шкафа.
— Саша, не надо, — говорила она. — Я сама.
— Я быстро.
Она вздыхала, отступала.
Иногда они пили чай. Говорили о ерунде — о погоде, о новостях, о дурацком сериале, который шёл по вечерам. Иногда просто молчали. Ей было с ним легко. Он не лез, не приставал, не делал намёков. Просто был.
Однажды она спросила:
— Почему вы не устроите личную жизнь? Вы молодой, симпатичный.
Он посмотрел на неё долгим взглядом.
— Устроил.
Она отвела глаза.
— Саша…
— Я знаю. Ты замужем. Я ничего не прошу. Я просто… мне хорошо с тобой. По-человечески.
Дима стал замечать. Не потому что ревновал, а потому что сосед слишком часто маячил на их территории.
— Что этот зек к тебе шастает? — спросил он как-то вечером. Не зло, скорее брезгливо.
— Он помогает, — ответила Вика. — У нас соседские отношения.
— Соседские? — Дима усмехнулся. — Ладно, дело твоё.
Саша слышал этот разговор. Сидел на своей кухне, пил холодный чай. Руки дрожали.
Три месяца спустя.
Вика забеременела. Саша узнал об этом случайно. Увидел тест на полочке в ванной, когда чинил смеситель. Две полоски. Яркие, чёткие.
Он вышел из ванной белый как мел.
— Ты… ты беременна?
Вика прижала ладонь к животу.
— Да. Шесть недель.
— Поздравляю.
Голос не слушался.
— Саша…
— Хорошо. Это хорошо.
Он ушёл. Заперся у себя. Лег на пол, глядя в потолок, и пролежал так до утра.
Её живот рос. Саша теперь реже заходил — стеснялся, боялся навязываться. Но продукты приносил. Тяжёлые пакеты оставлял у двери и тихо стучал.
— Я оставлю здесь.
Вика открывала, смотрела на него благодарно и устало.
— Зачем ты тратишься? Дима приедет, купит.
— А если приедет не сразу? Тебе нельзя тяжёлое.
Она брала пакеты, молчала.
— Спасибо.
Однажды ночью Саша проснулся от шума. Крики. За стеной. Он вскочил, прижался ухом к стене.
— Ты с ума сошла?! — орал Дима. — Я работаю как проклятый, а ты тут с этим уголовником шашни водишь?
— Никаких шашней! — голос Вики дрожал, но был твёрдым. — Он помогает! Что в этом плохого?
— Помогает? Я видел, как он на тебя смотрит! Он тебя хочет, дура!
— Замолчи!
Звон разбитой посуды. Саша рванул к двери, но остановился. Он не имел права. Она чужая. Это их семья.
Он сел у двери, обхватив голову руками.
Дима уехал через два дня. Вика не выходила. Саша позвонил в дверь — тишина. Позвонил ещё раз.
— Вика, открой.
Она открыла. Лицо заплаканное, под глазом синяк.
— Он тебя ударил? — голос Саши стал чужим, железным.
— Не твоё дело.
— Он ударил беременную жену?
— Саша, уйди. Пожалуйста.
— Я убью его.
— Не смей! — она схватила его за руку. — Не смей. Я сама разберусь.
Через неделю Дима приехал снова, трезвый, с цветами, с извинениями. Вика простила. Саша слышал, как они мирились. Слышал, как она плакала, а он гладил её по голове и шептал: «Прости, зайка, работа замучила, сорвался, больше никогда».
Саша уехал на два дня. К друзьям, в гараж. Пил водку, смотрел на серое мартовское небо. Думал уехать совсем. Собрать вещи и исчезнуть.
Вернулся в воскресенье вечером.
В подъезде пахло гарью. Дым ел глаза.
Лифт не работал. Он бежал пешком, перепрыгивая через ступеньки. Сердце колотилось где-то в горле.
Седьмой этаж.
Дверь Вики распахнута настежь. Из квартиры валит чёрный дым. Соседи толпятся на лестнице, кто-то кричит, кто-то крестится.
— Что случилось?! — заорал Саша.
— Проводка, — ответил мужчина в тренировочных штанах. — Коротнуло. Там баба с животом осталась, пожарные едут, но уже поздно…
Саша рванул внутрь.
— Ты сдурел?! — закричали сзади. — Убьёт же!
Дым слепой, плотный, как вата. Он полз на четвереньках, чувствуя, как пламя лижет обои.
— Вика! Вика!
Кашель раздирал горло. Глаза щипало.
Он нашёл её в коридоре, у входа. Она лежала на спине, прижимая руки к животу. Жива.
— Вика!
Она открыла глаза. Узнала.
— Саша…
— Молчи, молчи. Сейчас вытащу.
Он поднял её на руки. Лёгкую, почти невесомую. Горячую.
В дверях что-то рухнуло — подгоревший потолок. Осколок стекла врезался ему в плечо, но боли он не почувствовал.
Он вынес её на лестницу.
— Скорая! — заорал он так, что заложило уши. — СКОРАЯ!
Вика дышала. Редко, с хрипом.
— Саша, — прошептала она. — Мне страшно.
— Не бойся. Я рядом.
Она смотрела на него. В закопченном лице, с распухшими от дыма губами, она все равно была самой красивой.
— Прости меня, — сказала она. — За всё.
— Ты ни в чем не виновата. Молчи.
— Я знала… что ты меня любишь.
Саша сглотнул.
— Знала.
Она слабо улыбнулась.
— А я… я боялась себе признаться. Думала, привыкну к Диме. Что это пройдёт. А оно не прошло.
— Не говори ничего. Пожалуйста.
— Я тоже тебя люблю, — она закашлялась. — Ребёнок твой Саша.
У них было всего один раз, за насколько дней до приезда Димы.
- Почему не сказала?
Но Вика уже потеряла сознание.
Вой сирены. Врачи в синей форме, носилки, кислородная маска. Её увозят.
— Вика!
Он бежал за носилками, хватался за поручни. Санитар оттолкнул его:
— Мужчина, не мешайте!
— Я с ней!
— Вы кто ей?
Саша замер.
— Сосед, вернее отец будущего ребёнка, — сказал он тихо.
Дверь скорой захлопнулась. Машина сорвалась с места, мигалка разрезала вечернюю тьму красным и синим.
Он остался стоять на тротуаре. В разорванной куртке, в крови, в саже.
Скорая увезла её вниз по улице, влилась в поток машин, свернула за угол — и пропала.
Саша смотрел вслед. Мимо проносились автомобили, кто-то кричал из окна, соседи перешептывались за спиной.
А он все стоял.
Потом достал пачку. Сигарета прыгала в пальцах, он чиркнул зажигалкой, но ветер задул пламя.
Он чиркнул снова.
Дым попал в обожженные легкие, и он закашлялся — долго, надрывно, до слез.
Два часа спустя.
Позвонил телефон. Чужой, незнакомый номер.
— Александр? — голос в трубке был усталым, казённым. — Это из Склифосовского. У вас есть родственники у пострадавшей?
— Нет, — он с трудом выдавил из себя слово.
— Муж в командировке, мы дозвониться не можем. Кто-то должен опознать тело. Вы можете подъехать?
— Ее не спасли? — спросил он. Спокойно. Страшно спокойно.
— У нее был четвертый месяц беременности. Организм ослаблен. Отравление угарным газом, мы делали все возможное…
— Я приеду, — перебил Саша. - Утром.
Он нажал отбой.
В подъезде еще пахло гарью. Дверь в ее квартиру была открыта, там копошились пожарные, светили фонариками. Его дверь — напротив — была цела.
Он зашел внутрь. Взял ключи, паспорт. Накинул чистую куртку.
В прихожей на тумбочке лежал забытый кем-то журнал. Яркая обложка, наклейка «Вкусные рецепты». Наверное, ее.
Он закрыл дверь.
Соседка с пятого этажа, баба Клава, куталась в платок на лестнице, крестилась:
— Царствие небесное, рабе божией Виктории… Такая молодая, и животик уже… Горе-то какое, горе…
Саша прошел мимо, не оборачиваясь.
На улице моросил дождь, смешанный с мартовским снегом. Талые лужи отражали фонари.
Он сел на скамейку во дворе — ту самую, на которой курил в день их первой встречи. Достал новую сигарету. Прикурил. Руки уже не дрожали.
Где-то в небе, высоко над черными крышами, зажигались звезды. Холодные, равнодушные.
Саша посмотрел на окна седьмого этажа. Черные провалы рам, выбитых пожарными. За ними — пустота.
Он затянулся глубоко, до самого дна.
— Здравствуйте, — сказал он тихо, глядя вверх. — Я Саша. Можно с вами познакомиться?
Никто не ответил.
Только дождь стучал по асфальту, смывая следы копоти. Только ветер шевелил волосы.
Он сидел на скамейке до утра.
А утром, когда приехал Дима и упал на колени прямо в луже, рыдая в голос, Саша встал, погасил окурок и пошел в сторону метро.
Он шёл и не чувствовал ног.
Шёл, и перед глазами стояла её улыбка.
Шёл, и слышал её голос: «Я тоже тебя люблю, это твой ребёнок».