Чехов писал «Трех сестер» по личной просьбе Немировича-Данченко и Станиславского, специально для МХТ. На этой сцене уже с успехом прошли «Чайка» и «Дядя Ваня», а в театре и вовсе считали Чехова одним из трех китов современной сцены. Остальными двумя были Толстой и Гауптман. Так думали, впрочем, не все. Толстой, например, ругал Чехова за то, что он «пишет хуже Шекспира». «Если пьяный лекарь будет лежать на диване, а за окном идти дождь, — считал Толстой, — то это, по мнению Чехова, будет пьеса, а по мнению Станиславского — настроение; по моему же мнению, это скверная скука, и, лежа на диване, никакого действия драматического не вылежишь».
Чехов работал над пьесой около года. Дело шло тяжело, текст множество раз переписывался. Когда осенью 1900 года в МХТ состоялась первая читка, актеры и Станиславский были в некотором недоумении: «Это же не пьеса, это только схема». Многие, однако, плакали. Сам Чехов не понимал, что происходит. Актеры говорили, что он написал о трагедии русской жизни, но автор упорно твердил: «Я писал водевиль».
Спектакль ставили Станиславский и Немирович-Данченко. На сцену вышли все звезды МХТ: Маргарита Савицкая (Ольга), Ольга Книппер (Маша), Мария Андреева (Ирина), Василий Лужский (Андрей Прозоров), Мария Лилина (Наташа), Константин Станиславский (Вершинин) и Всеволод Мейерхольд (Тузенбах; чуть позже эту роль играл Василий Качалов). Чехов не только присутствовал на репетициях, но внимательно следил за трактовками ролей актерами и менял текст прямо по ходу дела. Именно в процессе работы над спектаклем у Чебутыкина и Соленого появились их самые знаменитые реплики.
Перед премьерой, назначенной на 31 января (по новому стилю 13 февраля), Чехов так волновался, что уехал из Москвы в неизвестном направлении, чтобы не получать никаких известий о впечатлении публики. В этом был смысл, потому что впечатления у публики сложились странные. «Успех пьесы был довольно неопределенный, — писал Станиславский. — После первого акта были трескучие вызовы, актеры выходили к публике что-то около двенадцати раз. После второго акта вышли один раз. После третьего трусливо аплодировало несколько человек, и актеры выйти не могли, а после четвертого вызвали один раз. Пришлось допустить большую натяжку, чтобы телеграфировать Антону Павловичу, что пьеса имела “большой успех”. И только через три года после первой постановки публика постепенно оценила все красоты этого изумительного произведения и стала смеяться и затихать там, где этого хотел автор. Каждый акт уже сопровождался триумфом».
Часть зрителей восторг пережили уже на премьере. В это время Москва бурлила студенческими выступлениями. Студенты и превратили спектакль в революционную агитку. Главный энтузиазм молодежи вызвал городской пожар в третьем акте. Пожар в спектакле работает как фон, как далекое предвестие грядущей катастрофы. Немирович-Данченко требовал показать «за сценой сильную тревогу, а на сцене пустоту и игру не торопливую». На этом же эффекте настаивал и Чехов: «Шум только вдали, за сценой, глухой шум, смутный, а здесь на сцене все утомлены, почти спят. Если испортите III акт, то пьеса пропала». Но студенты не оценили таких тонкостей и бурно аплодировали, приветствуя в пожаре «сильную бурю». Именно так потом трактовали пьесу в советских театрах.
А между тем весь спектакль и сама пьеса были задуманы как картина простого мирного течения жизни, где никто никого не имеет права судить, где все движется по собственным законам без деления на правых и виноватых. «Именины, масленица, пожар, отъезд, печка, лампа, фортепьяно, чай, пирог, пьянство, сумерки, ночь, гостиная, столовая, спальня девушек, зима, осень, весна», — так видел «Три сестры» Немирович-Данченко, и Чехов с ним был согласен. Все декорации спектакля показывали залу старый, давно знакомый дом с молочной лампой на столе, вечерней тоской, одиночеством и смутной жаждой оставить след. Финальная фраза спектакля «Если бы знать… Если бы только знать» не давала ответа ни на один вопрос, но обещала, что жизнь будет продолжена.
Фото: old.mxat.ru
Текст: Ольга Андреева