ПРЕДЫДУЩИЕ ГЛАВЫ ЦИКЛА "ОРАНЖЕРЕЯ РУССКОЙ МЫСЛИ" В ИЛЛЮСТРИРОВАННОМ КАТАЛОГЕ "РУССКIЙ РЕЗОНЕРЪ. ИЗБРАННОЕ"
Всем утра доброго, дня отменного, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute или как вам угодно!
Признаюсь с лёту - это первая глава изо всех, посвящённых Архиву и его обитателям "вигелевских чтений", вызвавшая у меня определенного рода затруднения. Объяснюсь...
Накидывая практически сразу портреты новых своих сослуживцев, ФФ каким-то образом не упоминает ещё одного из "птенцов" гнезда Бантыш-Каменского - и не просто очередного проходного персонажа, а одно из тех имен, что впоследствии встали в чиновной иерархии николаевской Эпохи практически вровень с Блудовым - а это уровень!.. Налицо вероятность некоей хронологически-следственной причины. Меж тем, если напрямую поднять поверхностные материалы, получаем годы службы в Архиве очередного нашего героя с октября 1801 года. Они что - в упор с Вигелем друг друга не замечали? Пролистываем солидную стопку "Записок" Филиппа Филипповича, и находим аж только в IV части следующее упоминание:
- ... В домах Блудова и Муравьевой познакомился я с двумя молодыми людьми, коих приязнию и благорасположением имею право гордиться. Я только что назвал Дмитрия Васильевича Дашкова, когда он приехал с Дмитриевым служить в Петербурге; несколько раз видел я его, кажется, даже и разговаривал с ним, но вообще он не спешил знакомиться. Он был в лучших годах жизни, высок ростом, имел черты правильные и красивые, вид мужественный и скромный вместе. В обществе казался он даже несколько угрюм, смотрел задумчиво и рассеянно и редко кому улыбался; зато улыбка его была приятна, как от скупого дорогой подарок; только в приятельском кругу скупой делался расточителен. Незнакомые почитали Дашкова холодным и мрачным: он весь был любовь и чувство, был чрезвычайно вспыльчив и нетерпелив, но необычайная сила рассудка, коим одарила его природа, останавливала его в пределах умеренности. Эта вечная борьба с самим собою, в которой почти всегда оставался он победителем, проявлялась и в речах его, затрудняла его выговор: он заикался. Когда же касался важного предмета, то говорил плавно, чисто, безостановочно; та же чистота была в душе его, в слоге и даже в почерке пера. Он принадлежал к древнему дворянскому роду, но не был богат... Я счел не излишним означить здесь первые начала прекрасной полезной жизни, которой конец осужден я был оплакать. Я знавал людей, которые имели несчастие ненавидеть Дашкова; презирать его никто не смел и не умел.
Тут, по всей вероятности, имеет смысл вернуться к "Запискам" лет этак на 13 назад - чтобы понять - а что вообще произошло с юношей Филиппом и его службой в Архиве в 1801 году?.. Службой, которая так славно - вроде бы - задалась?..
Ага, вот оно - в чем фокус, и почему умудрились в 1801-м не пересечься два будущих хороших знакомца!
- С первых чисел октября напала на меня странная и ужасная болезнь: я всегда был на ногах, мог даже выезжать, но вдруг начал худеть, сон и аппетит меня совершенно покинули, неизъяснимая тоска мною овладела; в одно время чувствовал я озноб и жар, я весь горел, а спина и ноги были как лед; память, которой иногда я сам дивился, внезапно притупела; я сохнул, я таял, и врачи объявили, что в одну минуту могу угаснуть. Все это было следствие невоздержанности, еще не юношеской, а ребячьей. О французы, о шевалье де Ролен, как мне не проклинать вас! В сумерки 27 октября посадили или, лучше сказать, положили меня в четвероместную карету, и, при холодном дожде пополам со снегом, выехали мы печально из Москвы...
Испрошенный полугодичный отпуск на лечение Вигель провел в Пензе, куда его отец назначен был губернатором. А уж затем - это по сути уже 1802 год - мы читаем следующее... Свидетельство того, что Вигель более не сможет быть нашим чичероне по Архиву... да-с!
- ... Просрочив и опасаясь грубостей Бантыша-Каменского, я не спешил к нему явиться; но он принял меня, о диво! как бы ни в чем не бывало. Умный старик сметил наконец, что взыскательность с мальчиками, кои на год или на два записываются в его архив для получения чина, совсем неуместна, когда все гласит о снисходительности. Но вместе с уменьшением его строгости архив лишился многих приятностей. Никто уже (и я в том числе) так часто в него не ходил: скука была ужасная, не с кем почти было слова вымолвить. Куда девались все наши молодцы? Одни переселились в спокойный уже Петербург под покровительство к родным; другие получили места при миссиях; одни путешествовали за границей, другие доучивались в иностранных университетах; а иные, не покидая архива, выпросились на лето в деревню...
Вот так на тебе!.. А мы-то собирались провести в Архиве с интересом и пользою едва ли ещё не год! И что теперь? Любопытны следующие строки, в которых отмечается свежее веяние среди молодежи, сделавшееся особенно характерным в начавшееся только что новое царствие молодого царя: в столицу! В Петербург!..
- Многие из жителей Москвы и оставшихся моих товарищей все твердили о Петербурге, жилище светозарного ангела, земном рае, где люди свободны, блаженствуют и трудятся единственно только для добра. Очарование все еще длилось. Венчанный юноша уже хладел в пламенных объятиях России, уже неверные взоры его с любовью обращались к Западу; а ее восторги не истощились. Все завидовали тем счастливцам, кои, служа в столице, могли участвовать в великих гражданских подвигах, преднамереваемых царем. Увы, несчастный! Зачем увлекся я общею молвою! Зачем послушали меня родители! Зачем вице-канцлер исполнил их желание! Около половины августа причислен я был к делам коллегии, с тем чтобы, по прибытии в Петербург, поступить в канцелярию князя Куракина. Я бы мог спокойно жить в беспечной Москве; изредка повышаемый в чинах, я бы до седых волос мог оставаться архивным юношей. В старике Каменском привычка обращалась в чувство; я бы стал копаться с ним в древних рукописях и мог бы сделаться полезным его сотрудником. А если бы недостаточное состояние понудило меня искать содержания более выгодного, то сколько мест в Москве, где служба -- продолжительный, приятный сон! Кремлевская экспедиция, Почтамт, Опекунский совет и другие. Нет, всею будущностью, спокойствием всей жизни пожертвовал я честолюбию, которое велели мне иметь и которого даже во мне не было. Кто знает? Не столь разборчивый, я мог бы встретить скромную, тихую деву, без причуд и шумихи петербургского воспитания; я был бы ею счастлив, а она мною. В благорастворением климате, ближе к природе, может быть, я полюбил бы сельскую жизнь, малый достаток жены соединив с собственным; врожденною моею бережливостью я мог бы их умножить; семейство, научаемое мною умеренности, наследовало бы моему скромному счастью, и ныне ясный день тихо догорал бы для меня. Но нет! На путь жестоких испытаний круто своротила меня судьба с той мирной стези, которую указывали мне и природные наклонности и положение, в коем я находился. И что же? Много ли я выиграл перед теми, кои никогда не знали петербургской службы? То я прыгал, то должен был на время останавливаться; а они спокойно шли ровным, тихим шагом и от меня не отставали. И что за жизнь моя была, о Боже! Почти вся она протекла среди болот Петрограда, где воздух физически столь же заразителен, как нравственно. Сколько нужд перенес я в сем городе! Как постоянно рвался я из него! И в преклонных летах еще осужден я влачить в нем тяжелые оковы службы. В последний раз сопровождаем я был спасительным обо мне попечением моего семейства; мне не дозволили ехать одному. Старший брат мой Павел, за болезнию, опять оставил службу; его прислали из Пензы в Москву, чтоб отвезти меня и устроить на новом жительстве. Мы отправились 31 августа, а 4 сентября 1802 года прибыли в Петербург...
Подобная сюжетная эскапада с вынужденными хронологическими кунштюками, кажется, вносит изрядные коррективы в ход ставшего за последние полгода привычным размеренного нашего повествования. Нет, разумеется, можно было бы выдохнуть облегченно (мол - разобрались, слава богу!), и приступить собственно к Дашкову. К Дашкову, заступившему на службу в Архив как раз в том самом октябре, буквально днями разминувшись с захворавшим невесть чем Вигелем!.. Некоторые авторы Дзена, уверен, так бы и поступили тут же, убивая тем самым не только читательское время, но и самую охоту оных читателей к чтению. Ваш же РРЪ за шесть долгих лет пребывания здесь - птица стреляная, виды видавшая, а потому - развожу виновато руками и говорю: - А с Дмитрием Васильевичем Дашковым мы познакомимся уже июнем! Заодно, кстати, будет время поразмышлять - стоит ли задерживаться в Архиве после того, как его неожиданно покинул сам зачинщик сего цикла?
С признательностью за прочтение, мира, душевного равновесия и здоровья нам всем, и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ
Всё, сколь-нибудь регулярное на канале, а также будущие статьи нового цикла - в иллюстрированном гиде "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" LIVE