Таня шила кукольные наряды. Это была любовь с детства, переросшая в профессию: она создавала крошечные пальто с микроскопическими пуговицами, бальные платья из обрезков органзы и даже миниатюрные туфельки для коллекционных фарфоровых красавиц. Заказы летели со всего мира, но Таня сидела в своей маленькой московской квартире и чувствовала, что задыхается. Ей хотелось шить для людей. Живых, настоящих.
Но был страх. Она никогда не училась на взрослого модельера. Её мама вздыхала: «Таня, ну кому нужны твои куклы? Делом займись». И Таня затихала, возвращаясь к своим крошечным стежкам и перламутровым бусинам.
Однажды ей написала женщина из далёкого провинциального городка. Её звали Надежда Петровна, ей было под семьдесят, и она искала мастера, который смог бы отреставрировать куклу. Свою. Единственную. Ту, что осталась от дочери, погибшей двадцать лет назад.
Таня согласилась, даже не узнав цену. Когда посылка пришла, она долго не решалась её открыть. Внутри, в пузырчатой плёнке, лежала обычная советская целлулоидная кукла — из тех, что продавались в каждом «Детском мире». Но на ней было платье. Невероятное. Сшитое из подкладочного шёлка, отделанное настоящим батистом и кружевом ручной работы. Крошечные розочки из атласных лент, стебельчатый шов по лифу, петельки, обмётанные вручную.
Таня позвонила Надежде Петровне:
— Это не кукольное платье. Это произведение искусства.
В трубке повисла пауза. А потом женщина тихо сказала:
— Это я сшила. Для Леночки. Ей было шесть, когда она ушла. Я после не могла шить двадцать лет. А в этом году решилась. Но боюсь сама пришивать — вдруг испорчу? Помогите.
Таня не просто пришила оторвавшийся рукав. Она сняла мерки с платья и создала для куклы целый гардероб — по эскизам, которые прислала Надежда Петровна. Крошечное пальто с капюшоном, школьную форму с белым фартуком, лёгкий сарафан для лета. Она работала месяц, вкладывая в каждый стежок то, чего ей самой так не хватало, — любовь, прощение, память.
Когда посылка ушла обратно, Таня не ждала ответа. Но он пришёл. Не письмом, а посылкой — с огромным рулоном драгоценной итальянской ткани, перевязанным бечёвкой. И запиской:
«Таня, эту ткань я берегла сорок лет. Для первого платья внучки, которой у меня так и не случилось. А теперь берегла для тебя. Сошей из неё платье. Для себя. И для всех нас, кто не умеет прощать себя за несбывшееся».
Таня шила это платье три месяца. Она плакала над выкройкой, распарывала рукава, перекраивала лиф. Она вложила в него всю свою боль от непонимания, весь страх перед большой жизнью, все мечты о настоящем деле. И когда закончила, она вдруг отчётливо поняла: она — портной. Настоящий. С большими буквами.
«Шить — значит сшивать людей. Их прошлое с их настоящим. Их обиды с их прощением. Их страхи с их смелостью».
Иногда мы ищем своё призвание в грандиозном, а оно тихо лежит в сундуке, ждёт, когда мы перестанем бояться. Оно пахнет лавандой, хранит чьи-то слёзы и мечты и ждёт только одного: чтобы мы взяли иглу и начали сшивать этот разорванный мир обратно. Стежок за стежком. Деталь за деталью. Человек за человеком.