Долгая память крови: почему мы остались, а неандертальцы «ушли»
Я довольно скептически отношусь к заголовкам в духе «наконец-то ученые раскрыли тайну». В палеоантропологии никогда не бывает одного-единственного ответа. Слишком много времени прошло, слишком мало костей, и каждый новый череп из Хорватии или Сибири может перевернуть то, что мы «точно знали» еще вчера.
Несколько дней назад со мной случилась одно событие. Я сидел на сайте по генетике, и просматривал иллюстрации с частотами аллелей. И вдруг я понял: неандертальцы не вымерли. Я имею в виду, они не «вымерли» в том смысле, в котором вымерли дронты или шерстистые носороги. Они просто превратились в нас. Не целиком, но той частью, которая смогла прижиться.
Давайте немного поразмышляем. Потому что тема того стоит.
Первое, что нужно понять про неандертальцев: они были частично заложниками своей семьи.
Мы привыкли думать о них как о здоровяках с дубинами. На самом деле проблема была не в дубине)) Проблема была в том, что они жили очень маленькими группами. Потому, что так сложилось за сотни тысяч лет жизни в Европе — держаться своих, не доверять чужакам.
Недавно ученые из Университета Пуэрто-Рико посмотрели ДНК неандертальцев из хорватской пещеры . Знаете, что они увидели? Эти люди жили как на необитаемом острове. У них было такое низкое генетическое разнообразие, какое бывает у видов, которые уже одной ногой в могиле.
Это называется инбридинг. Когда девочка «выходит замуж» за троюродного брата — в первом поколении ничего страшного. Но когда так продолжается тысячи лет, плохие мутации не уходят. Они накапливаются. Как снежный ком. Детей рождается меньше, они слабее, иммунитет хуже.
Здесь стоит кратко (если получится 🤔) объяснить, что такое инбридинг.
Представьте, что у животных или растений есть гены. Один ген может быть сильным (А), а другой слабым (а).
• А — сильный, хороший ген. Если он есть, организм будет здоров.
• а — слабый, «вредный» ген. Сам по себе он ничего не делает, но если встретятся два таких гена сразу (аа), тогда появится болезнь или слабость.
Инбридинг — это когда скрещиваются близкие родственники (например: брат с сестрой, родители и дети).
У родственников гены очень похожи. Если у них обоих есть по одному «слабому» гену (Аа), то у их детей этот слабый ген может встретиться дважды (аа). И тогда ребёнок родится больным или слабым.
Поэтому инбридинг — это плохо: слабые гены вылезают наружу, и потомство становится хилым.
И тут важно понимать: виноватых нет. Это просто лотерея. Неандертальцам не повезло оказаться в Европе первыми. Они заняли территорию, ледники то отступали, то наступали, группы дробились, теряли связь друг с другом. К тому моменту, когда в Европу пришли сапиенсы, многие неандертальские общины уже были генетически обескровлены.
Второй момент. Он личный, даже интимный. И касается того, о чем обычно не говорят в научпопе.
Где-то в 2010-х годах генетики заметили странность: у всех неафриканцев есть 1–2% неандертальской ДНК. Но есть нюанс. Эта ДНК — только от отцов. Материнская линия, митохондриальная, — полностью наша, сапиентная.
Почему? Ведь если были смешанные браки, должны были остаться следы и от мам-неандерталок, и от пап неандертальцев. Ан нет.
Швейцарские исследователи под руководством Патрика Эппенбергера в прошлом году предложили красивое и немного грустное объяснение . Оно в гене PIEZO1. Это такой белок в эритроцитах, который отвечает за то, как кровь переносит кислород. У неандертальцев была одна версия этого гена, «цепкая» — она очень крепко держала кислород. У сапиенсов — другая, более «щедрая».
Представьте женщину-гибрида. У нее перемешаны оба варианта. Она вынашивает ребенка, у которого оба варианта — сапиентные. Ее кровь слишком сильно связывает кислород и не хочет отдавать его плаценте. Ребенок задыхается. Выкидыш.
Такое происходит не в каждом случае. Но достаточно часто, чтобы за тысячи лет неандертальские варианты генов по женской линии просто... отсеялись. Природа — жестокий редактор. Она вычеркивает то, что мешает рожать.
Мужчины-неандертальцы передавали свои гены дальше. Женщины — нет. Или почти нет. Это не «убийство» и не «война». Это просто несовместимость двух биологических систем, которые разошлись слишком далеко друг от друга.
Третье — это скучное и обидное. Климат.
Мы любим представлять неандертальцев моржами, которым холод нипочем. Исследование итальянцев во главе с Паскуале Райа показало обратное . Да, они были адаптированы к холоду. Но они не были адаптированы к колебаниям. А климат Европы 40–50 тысяч лет назад — это американские горки. Тепло, холодно, тепло, холодно. Леса сменяются тундростепью. Крупные травоядные — основа их рациона — мигрируют или вымирают.
Сапиенсы в тот момент сидели в основном в теплых средиземноморских зонах. Они не лезли в суровые северные леса, потому что не было нужды. Неандертальцам деваться было некуда — они там жили всегда.
Мы привыкли думать, что сапиенсы вытеснили неандертальцев копьем и луком. Данные говорят другое: в регионах, где было много еды, они прекрасно сосуществовали тысячелетиями . В бассейнах Дуная и Роны, например. Конфликты возникали там, где ресурсы начинали заканчиваться. И там, где неандертальцев уже и так оставалось мало.
Четвертое. То, что трудно измерить, но легко почувствовать.
У сапиенсов была одна интересная особенность. Мы могли терпеть рядом чужих.
Неандертальцы жили группами по 15–20 человек. Группа сапиенсов могла достигать сотни и больше . Это не значит, что мы добрее. Это значит, что мы толерантнее к незнакомцам. Для неандертальца чужак — угроза. Для сапиенса чужак — потенциальный партнер, союзник, источник новых генов или новых идей.
В какой-то момент на Ближнем Востоке, а потом и в Европе сапиенсов стало просто физически больше. Не потому, что они убивали соседей. А потому, что лучше рожали, меньше теряли детей, успешнее находили еду в сложных условиях.
И здесь происходит самое интересное.
Финал 🥁
Неандертальцы не исчезли в одночасье. Последние чистые популяции, скорее всего, доживали где-то на Пиренейском полуострове, в изоляции. Но большинство из них постепенно вливалось в группы сапиенсов.
Это не ассимиляция в смысле «мы пришли и всех женили». Это медленный процесс. Представьте: группа неандертальцев из 10 человек приходит к стоянке сапиенсов из 50 человек. Через поколение их дети уже говорят на языке большинства. Через два — они уже считают себя частью этого коллектива. Гены остаются, культура растворяется.
Поэтому на вопрос «почему выжили мы?» у меня нет морального ответа. Мы не лучше. Мы не добрее. Мы даже не умнее в каком-то абсолютном смысле. Мы просто оказались более гибкими. Умели договариваться (или хотя бы терпеть) с чужими. Умели уходить, когда холодно. Умели смешиваться, когда встречали других.
Неандертальцы умели выживать в суровой, неизменной среде. Но среда не стояла на месте. И когда она дернулась в очередной раз, нашей гибкости оказалось достаточно, чтобы пройти по лезвию, а их — нет.
P.S.
Каждый раз, когда я вижу в новостях заголовок «Наконец-то раскрыта тайна гибели неандертальцев», я вспоминаю одну вещь. В 2020 году вышло исследование, где ученые моделировали климатические ниши разных видов Homo . И вывод был очень простой: мы — единственные, кто сумел пролезть в игольное ушко. Не потому что мы были самыми сильными или самыми умными. Просто повезло. И еще — мы не боялись чужих. Ни живых, ни мертвых. Ни самих неандертальцев, ни их генов.
Так что тайны нет. Есть долгая, запутанная история выживания, в которой нет злодеев и героев. Есть только мы сегодня — носители их иммунитета, их светлой кожи и, возможно, какой-то древней памяти о том, что когда-то мир был больше, а людей в нем — меньше и они были совсем другими.