Я эту историю от Виктора Петровича узнал, моего бывшего начальника. Он как раз отец той самой Алины. Мы с ним иногда пересекаемся, пиво пьем, разговариваем. Мужику под шестьдесят, на выдумки не горазд, врать не станет. Да и зачем ему?
Значит, слушайте.
У них с женой Татьяной двое детей: старший Денис и младшая Алина. Алине двадцать один год, она — поздний ребенок, можно сказать, выстраданный. Врачи уже не советовали, а они решились. И вот эта девочка росла в атмосфере всеобщего обожания. Не то чтобы ей золото с бриллиантами дарили, нет. Просто слово «нет» она слышала редко.
Когда Алинка закончила универ, родители, люди небогатые, всю жизнь с приставкой «эконом», вытряхнули все сбережения и купили ей однушку в спальнике. Нормальная такая однушка, с балконом, на четвертом этаже. Виктор Петрович сам ремонт тянул два месяца, жену не подпускал, чтоб не нервничала. Говорит, плитку на фартук клал — руки тряслись, боялся испортить. Для дочери старался.
Первое время Алинка звонила каждый день. Шторы купила, диван заказала, пледик к нему подобрала. Виктор с Татьяной вздохнули спокойно: «Выросла птаха». И решили не мешать, не дергать. Дали обжиться.
Три года, представляете? Три года они в ту квартиру не совались.
— Звонишь? — спрашиваю.
— Звонили, — говорит Виктор Петрович. — Голос всегда веселый. «Нормально, пап, все хорошо, у меня порядок». Мы и верили.
А потом у Татьяны день рождения, 55 лет. И она говорит: «А давай к Алинке в субботу заедем? Не с пустыми же руками, торт возьмем, шампанское. Посидим по-семейному».
Виктор сначала отнекивался: может, предупредим? А жена: «Что мы, чужие люди? Без звонка зайти не можем?»
Зашли.
Открыла Алина не сразу, минуты через полторы. Виктор говорит, уже тогда что-то кольнуло. Стоят под дверью, сосед сверху дрелью долбит, а они с тортом ждут.
Открыла. Вся такая встрепанная, в халате, хотя на часах уже двенадцатый час. Щурится, как от яркого света. Заходят.
Дальше — жесть.
Виктор мужик сдержанный, он мне детали не смаковал, но я по его лицу видел: его реально вывернуло. Запах, говорит, тяжелый, сладковатый. Не то чтобы помойка, но воздух стоит. Такое бывает, если окна годами не открывать и пепельницы вовремя не мыть. Хотя Алина, говорит, вроде не курила никогда.
На кухне — горы посуды. Не просто раковина забита, а еще кастрюля на плите стоит, в ней плесень поплыла. На столе разводы от чая, хлебные крошки, засохшие, их уже соскребать надо. В комнате на кресле гора шмоток, не разобрана, просто перекладывается с места на место. И пыль. Не просто пыль, а свалявшаяся, как пух из старой подушки, по углам клоками.
Мать Алинкина, Татьяна, женщина эмоциональная, сначала замерла, потом заплакала молча. Стоит посреди комнаты, торт этот дурацкий держит, и ревет. А Алина смотрит на них, плечами пожимает:
— Вы без предупреждения. У меня уборка сегодня намечалась.
Виктор говорит, он смолчал тогда. Взял жену под локоть и вывел на лестничную клетку. А там уже и говорит: «Поехали к Денису».
Это я понимаю. Денис — сын. Он с семнадцати лет грузчиком в «Ленте» вкалывал, потом на стройку ушел, потом выучился на сварщика. Свою двушку брал в ипотеку, сам платил, сам ремонт делал, по ночам и выходным. Сейчас у него уже все закрыто, свой угол.
К Денису зашли — там операционная. Виктор рассказывает и до сих пор удивляется. У Дениса паркет старый, не менял еще, но начищен до блеска. Полотенца на кухне висят ровно, уголок к уголку. В вазе на столе — живые тюльпаны. Сам Денис в джинсах и футболке, но чистых, без пятен. Понятия не имею, как он при своем графике успевает. Но успевает.
Сели ужинать. Родители сидят чернее тучи, Денис чай разливает и молчит. Не лезет с советами, не язвит про сестру. Только спросил: «Может, помочь Алинке с уборкой? Я могу в субботу подъехать». А сам понимает, что не надо, что это не его война.
Наутро поехали обратно к Алине. Без торта уже.
Виктор пытался говорить аккуратно. Про здоровье, про то, что в грязи микробы разводятся, про уважение к себе. А Алинка взорвалась. Не кричала даже, а так, с обидой, сквозь зубы:
— Вы мне квартиру подарили или рабство купили? Я вашей чистоте ничего не должна. Хочу — не мою, хочу — мою. Это мое пространство.
Виктор замолчал. Уехали.
Прошло полгода.
Алинка не звонила. Они тоже паузу держали. А потом Алинка сама приехала к родителям. Села на диван в прихожей, сняла куртку, но в комнату не прошла. Сидит и смотрит в пол.
— Пап, — говорит. — Ты был прав.
И рассказала. Что когда ушла обида, она осталась одна в этой квартире. И как-то утром встала, посмотрела вокруг и поняла: ей здесь плохо. Не потому что грязно, а потому что это все чужое. Родители купили, родители обставили, родители ждали, что она будет это беречь. А она не берегла. Потому что не заработала.
Она неделю убиралась. Говорит, полы по три раза перемывала, въевшуюся грязь с подоконников оттирала, вещи перебрала, три пакета на помойку вынесла. И когда вынесла последний пакет, вернулась, села на этот чистый пол и заплакала.
Не от обиды. От облегчения.
Сейчас у Алинки, говорят, порядок. Не стерильно, как у брата, но жить можно. Она цветы завела, на подоконнике герань стоит. Виктор на днях заезжал — дышать легко, окна открыты.
Он мне тогда, после третьей кружки, говорит:
— Знаешь, чего жалко? Времени. Я три года боялся дочке в душу лезть, думал, взрослая, сама разберется. А она, может, ждала, что мы придем и скажем: «Алина, ты чего творишь?» Не ругаться, а спросить.
Я его спросил: «А сейчас что?» Он усмехнулся: «А сейчас нормально. Ездим друг к другу. Алинка борщ варит. Говорит, по маминому рецепту».
Так и живут.