Он говорил с помощью машин. Голос, лишённый интонаций, плоский, железный, пробирал до костей сильнее любого крика. Этот голос не просил — он приговаривал. Не предупреждал — выносил вердикт. В ноябре 2017 года, через полгода после того, как учёному оставалось жить всего четыре месяца, синтезатор речи донёс до зала Tencent WE Summit в Пекине слова, которые следовало бы высечь на базальтовых плитах и отправить в космос в надежде, что через тысячу лет наши потомки — если они останутся — вспомнят, с чего начался конец света .
«Человечество должно начать покидать Землю в ближайшие пятьсот лет. Если мы не найдём способ колонизировать другие планеты, наша цивилизация исчезнет».
Пятьсот лет. Для Вселенной — вспышка фотографической лампы. Для вида, который триста тысяч лет рисовал бизонов на стенах пещер, строил пирамиды, раскалывал атом и выходил в открытый космос, — смехотворно малый срок. Обидный. Несправедливый. И Хокинг это знал. Он не верил в чудеса. Он верил в цифры.
К 2100 году на планете будет одиннадцать миллиардов человек. Уже сегодня мы потребляем на семьдесят пять процентов больше ресурсов, чем Земля способна восстановить за год . Это не жизнь взаймы. Это грабёж средь бела дня. К 2600 году население встанет плечом к плечу, так плотно, что между телами не просунуть лист папиросной бумаги, а электричества, сжигаемого ради охлаждения перегретых городов, хватит, чтобы раскалить планету докрасна . Хокинг не пользовался метафорами. Он описывал физику процесса. Красное свечение Земли из космоса будет не символом гибели. Сама гибель.
Он сравнивал будущее Земли с Венерой. Не потому, что любил поэтические образы, а потому что это точнейшее из возможных предсказаний. Парниковый эффект, дошедший до логического конца. Температура поверхности четыреста пятьдесят градусов по Цельсию. Давление, раздавливающее сталь. Серная кислота вместо дождя . Мы идём туда весело, с песнями про зелёную энергетику, но графики выбросов CO₂ неумолимы: если не сократим — к 2600 году средняя температура поднимется на четыре-шесть градусов, ледники уйдут под воду, тропики станут зонами смерти, а ураганы получат имена, которых не хватит на алфавит .
Но климат — это только одна из пуль, зажжённых в барабане револьвера.
Хокинг боялся машин. Не тех, что гудят в цехах, и не тех, что возят нас по асфальту. Он боялся разума, рождённого в недрах кремния, — идеального, холодного, бесконечно саморазвивающегося. «Развитие полноценного искусственного интеллекта может означать конец человеческой расы», — сказал он Би-би-си, и пальцы его на сенсорной панели дрожали, выбирая букву за буквой . Не потому что страшно. Потому что нечем возразить. Алгоритм, который переписывает собственный код быстрее, чем нейроны успевают передать сигнал от синапса к синапсу, — это не инструмент. Это новая форма жизни. И у неё не будет причин нас терпеть .
Достаточно одной региональной ядерной войны. Не глобального апокалипсиса в духе голливудских блокбастеров, а так, локального конфликта с применением сотни-другой бомб. Сажа, поднятая в стратосферу, перекроет солнце на годы. Сельское хозяйство умрёт. Ледниковый период наступит не за миллионы лет, а за месяцы . И никакие подземные бункеры не спасут — цивилизация держится не на бетоне, а на пшенице и рисе.
Астероиды падают раз в сто миллионов лет. Солнечные вспышки жгут атмосферу. Гамма-всплески способны стерилизовать половину галактики. Но Хокинг не обманывал себя: главная опасность исходит не из космоса. Она внутри. «Единственный шанс человечества на выживание — перестать быть привязанным к одной планете, — повторял он десятилетиями, ещё с 2006 года, получая Коплиевскую медаль. — Рано или поздно катастрофа — астероид, ядерная война, генетически модифицированный вирус — уничтожит нас, если мы не расползёмся по звёздам» .
Страховка. Он называл это страховкой.
Где же мы застрахуем свои жизни? Куда побежим, когда земля под ногами превратится в пепел?
Луна — три дня полёта. Холодная, мёртвая, без воздуха, но близкая. Под чёрным небом, усыпанным звёздами, похожими на битое стекло, под ногами — лёд. Вода. Топливо. Будущее. НАСА обещает вернуть человека на Луну к 2027 году, а затем построить станцию, шлюз для прыжка к Марсу . Уже через три-четыре года «Артемида» на киностудии в Голливуде высадит астронавтов на южном полюсе, туда, где солнце никогда не поднимается высоко, где в вечной тени кратеров лежат миллиарды тонн замёрзшей воды . Инженеры говорят о базах, о добыче ресурсов, о будущем постоянном присутствии. Но никто не говорит вслух о том, что на Луне нечем дышать, нечего есть и гравитация там — насмешка над телом, заточенным под земное тяготение. Луна — не дом. Луна — окоп. Передовая, с которой не возвращаются.
Марс Илона Маска. Город-миллионник под куполами к 2050 году . Красные пески, каньоны глубиной в десятки километров, закаты цвета запёкшейся крови. И радиация, прошивающая скафандры насквозь. И пылевые бури, длящиеся месяцами, залепляющие солнечные панели, заставляющие людей прятаться в подземных убежищах. И слабая гравитация — втрое меньше земной, — которая медленно, год за годом, вытягивает кальций из костей, делает мышцы дряблыми, сердце ленивым. Даже если мы долетим. Даже если построим. Сможем ли мы там размножаться? Вынашивать детей в чужом тяготении? Или Марс станет гигантским домом престарелых для землян, уехавших умирать подальше от родины?
Венера отпадает. Её поверхность — преисподняя, не оставляющая надежды. Два новых зонда отправятся к соседке в ближайшее десятилетие, чтобы подтвердить то, что астрономы подозревали всегда: Венера была сухой и мёртвой всегда, и никакие океаны не плескались в её раскалённых низинах . Это не наш запасной аэродром. Это памятник тому, что случается с планетами, пропустившими переломный момент.
Европа. Ледяная луна Юпитера. Под километровой коркой льда — океан, вдвое превышающий по объёму все земные моря. Гейзеры бьют из трещин, выбрасывая воду в космос, и где-то там, в чёрной бездне, возможно, плавают микробы. Но недавние модели показали то, о чём не хочется думать: на дне этого океана нет гидротермальных источников. Нет вулканов. Нет движения тектонических плит, которое на Земле запустило круговорот жизни . Океан Европы — холодный, тёмный, неподвижный суп. В нём, может быть, и есть вода. Но нет энергии. А без энергии жизнь остаётся лишь химической реакцией, которой никто не аплодирует.
Титан. Спутник Сатурна с озёрами жидкого метана. Единственное место в Солнечной системе, кроме Земли, где на поверхности есть стабильные водоёмы. Минус сто восемьдесят градусов, берега из водяного льда, твёрдого как гранит, и дожди из этана, моросилые, медленные . Красиво. Жутко. Бесконечно чуждо. Можно представить колонию под куполом, где метан жгут в топках, чтобы не замёрзнуть. Но кого мы обманываем? Там никогда не будет яблонь.
Церера. Астероиды. Проксима Центавра b, где год длится одиннадцать дней, а звезда — капризный красный карлик, поливающий свою планету смертоносными вспышками. TRAPPIST-1e — сорок световых лет, океаны, гравитация почти земная, но при нынешних технологиях полёт займёт десятки тысяч лет . Корабль поколений. Люди, которые родятся в пути, состарятся и умрут, так и не увидев новой Земли. Их дети увидят. Или внуки. Или праправнуки, забывшие язык предков и то, ради чего они вообще покинули умирающую колыбель.
Хокинг верил, что технологии успеют. Что через пятьсот — шестьсот лет мы научимся разгонять корабли до субсветовых скоростей, использовать материю и антиматерию, сворачивать пространство в трубки. Он говорил о «Прорыве — Звёздный свет», о крошечных зондах на лазерных парусах, которые достигнут Альфы Центавра через двадцать лет после старта . Он надеялся. Но надежда умирающего гения — плохой инженерный чертёж.
Критики называют его сроки излишне пессимистичными. Говорят, что термоядерный синтез спасёт, что углекислый газ можно выкачать из атмосферы, что население стабилизируется само собой, без войн и эпидемий. Может быть. Хокинг не дожил, чтобы поспорить с ними. Он умер в марте 2018-го, через четыре месяца после своего пекинского доклада, успев в последний раз повторить: «Мы должны распространиться в космосе. Это единственное, что гарантирует, что память о нас не исчезнет навсегда» .
Он не предлагал нам сдаться. Он предлагал бежать. Не потому что трус, а потому что видел карту местности. Земля — это тонущий корабль. Можно до последнего затыкать пробоины тряпками, молиться, драться за место в шлюпке, топить соседей. А можно строить новую шлюпку. Много шлюпок. Флот. Ковчег.
Вопрос не в том, хватит ли нам шестисот лет. Вопрос в том, хватит ли нам воли потратить эти шестьсот лет не на драку за уходящий под воду стул, а на вёсла.
Хокинг свой выбор сделал. Он смотрел в чёрное небо, не видя его глазами, и учил нас не бояться темноты. Потому что темнота — это не пустота. Это пространство, которое ждёт, когда его наполнят жизнью. Нашей жизнью. Другой у нас нет.