«Да сколько можно трясти нас этими переменами? Мы поступали ради стабильности и мастерства, а не ради бесконечной текучки наверху», — срывающимся голосом говорит девушка в коридоре, сжимая в руках тетрадь с расписанием. Другой студент, не выдержав, добавляет: «Говорят — “таки выгнали”, а нам теперь что делать? Мы опять между двух огней».
Сегодня мы разбираем решение, которое буквально всколыхнуло театральное сообщество: Константин Богомолов уходит с поста исполняющего обязанности ректора в одном из самых авторитетных театральных учебных учреждений страны, связанном с именем МХАТ. Новость за считаные часы разлетелась по чатам, пабликам и кулуарным разговорам — потому что фигура громкая, институт легендарный, а любая рокировка на вершине такой пирамиды неизбежно бьёт по тому, что внизу: по студентам, абитуриентам, преподавателям, зрителям и вообще по ожиданиям от того, каким должно быть театральное образование сегодня.
Москва. Коридоры старинного здания шумят иначе, чем обычно: не от репетиций, а от вопросов. Сообщение об уходе, по словам сотрудников, сначала появилось в служебной рассылке и быстро перетекло в открытые дискуссии. Члены ученого совета спешно собираются, преподаватели переглядываются на ступенях у главного входа, в дверях студенты перехватывают педагогов: «А это точно?», «А кто вместо него?», «А вступительные летом не сорвутся?» В воздухе — не столько сенсация, сколько ощутимый нерв: за последние годы вокруг кадровой политики в культуре и образовании накопилось слишком много эмоций, и каждое движение на вершине кажется сигналом далеко за пределами одной альма-матер.
Как всё развивалось? Несколько дней в коридорах ходили слухи о «встрече с руководством» и «важном объявлении», преподаватели получали короткие сообщения с просьбой быть на связи. Сегодня утром, ближе к началу пар, стало ясно: руководитель в статусе и. о. уходит. Официальная формулировка — «передача дел и завершение полномочий», без деталей о сроках конкурсов и преемственности. На коротком брифинге, куда пустили ограниченный круг сотрудников, произнесли дежурные слова: институт продолжит работу в штатном режиме, расписание не меняется, текущие образовательные программы не останавливаются. Но при этом — никаких фамилий о том, кто возьмет на себя оперативное руководство, и никаких подробностей о параметрах грядущих решений.
В кулуарах эти два слова — «уходит сам» и «таки выгнали» — звучат попеременно, порой в одном и том же предложении. Для одних это — результат затянувшихся споров о векторе развития, для других — следствие давления критиков. «Нам говорили, что будет рывок к современности, к смелости, к новым связям, — делится молодой педагог-практик. — И кое-где этот рывок действительно начался. Но любую реформу надо проводить так, чтобы не разбить хрупкое. А тут, кажется, кто-то решил, что проще поменять рулевого». В ответ кто-то пожимает плечами: «Рулевой тоже не вечен. Важно, чтобы корабль шёл по курсу».
Что происходило внутри? По словам студентов и сотрудников, накануне состоялась закрытая встреча части коллектива, где говорили о дисциплине, о содержании учебных планов, о возможных корректировках мастерских. Несколько преподавателей подтверждают, что последние недели шли бурные обсуждения: как совместить классическую школу с требованиями индустрии, как встроить новые дисциплины без ущерба для базовой актёрской и режиссёрской подготовки, где заканчивается эксперимент и начинается профанация. Всё это — вечные темы для любого театрального вуза. Но когда у руля харизматичный и спорный лидер, любая дискуссия мгновенно становится громче обычного.
Студенты в коридорах не скрывают эмоций. «Мы поступали на имя, на амбицию, на обещание, что нас услышат. Сейчас я впервые боюсь, что будут всё откатывать назад», — говорит второкурсница, отмечая, что ей нравилась интонация открытости. На соседней лестнице третий курс, сев полукругом, спорит: «Ребята, у нас диплом на носу, мы будем как в подвешенном состоянии?» — «Да давайте уже просто работать, сколько можно паниковать». Кто-то из старших шепчет, что к этому шло: «Слишком большой градус внимания, слишком много резких решений. Это не театр, где премьеру можно сорвать или перенести, это учебный процесс — тут всё по-другому болит».
Извне тоже слышны разные голоса. «Меня как зрителя не волнует, кто там ректор, — пишет мужчина средних лет у входа, — меня волнует, чтобы через два-три года на сцене не было пустоты». Женщина, представившаяся мамой абитуриента: «Ребёнок готовится к поступлению, мы трясёмся, чтобы ничего не сорвалось. Пожалуйста, скажите, что приёмная кампания пойдёт по плану». В сообществе выпускников раскалывается чат: половина апеллирует к традиции и осторожности, половина — к необходимости обновления и смелости. «Это дом, построенный на доверии и мастерстве, — пишет один из выпускников старших лет, — а доверие складывается из понятных правил, не из культов персон».
Почему новость вызвала такой резонанс? Во-первых, сама фигура — громкая, медийная, конфликтная для части консервативной сцены и вдохновляющая для части молодой. Во-вторых, речь о символе — о школе, которая на протяжении десятилетий задаёт тон театральному языку страны. Любое движение в верхних этажах мгновенно отзывается на нижних: мастерские, набор, экзамены, совместные постановки, партнёрства — всё это требует тишины и устойчивости. И в-третьих, контекст: в последнее время в культуре и образовании регулярно обостряются дискуссии о границах эксперимента, о кураторах и цензуре, о том, как готовить артистов для нового театра, который меняется быстрее, чем успевают переписывать учебники.
«Я не за и не против конкретной фамилии, — говорит молодой режиссёр, пришедший на консультацию, — я за то, чтобы у нас было право на профессиональный разговор без ярлыков. Сейчас любой спор превращается в войну мемов». Преподаватель мастерства называет происходящее «естественным этапом взросления» институции: «Мы переживали и более сложные времена. Школа сильна тем, что держит спину, когда вокруг штормит». Ему вторит студент-первокурсник: «Если честно, мне бы просто хотелось понимать, кто будет подписывать ведомости завтра и кто поведёт курс на практику. Всё остальное — шум вокруг».
К чему это привело прямо сейчас? Формально — к запуску процедур преемственности. В ближайшие дни, по словам источников в коллективе, ожидается назначение временного руководителя из числа действующего админсостава, чтобы обеспечить непрерывность образовательного процесса: это означает, что занятия идут по расписанию, экзаменационные комиссии сохраняют график, все текущие обязательства перед студентами и партнёрами исполняются. Параллельно профильные ведомства, как того требуют регламенты, могут инициировать служебную проверку корректности процедур и передачи дел — это стандартная практика, когда руководитель уходит с поста, особенно если он исполнял обязанности. Идут консультации с учёным советом: обсуждают сроки и параметры конкурса, состав комиссии, требования к кандидатам. По словам нескольких собеседников, уже звучат фамилии возможных претендентов — от внутреннего кадрового резерва до приглашённых фигур, но официально эти имена пока не называются.
Для студентов и абитуриентов важны три вещи, и об этом сегодня говорили вслух на всех этажах. Первое: приёмная кампания и выпускные экзамены пройдут по плану — это главный ориентир, который администрация обязуется сохранить. Второе: стипендии, контрактные обязательства и календарь практик не меняются, любая корректировка будет заранее объявлена. Третье: мастерские продолжают работу, педагоги остаются у руля своих групп; никакой «перезагрузки с нуля» в середине учебного года не планируется.
Эмоциональный фон, тем не менее, остаётся напряжённым. «Страшно не то, что кто-то ушёл или пришёл, — говорит девушка на четвёртом курсе, — страшно, что каждый раз мы узнаём об этом как о погоде: “ну сегодня дождь”. Хочется быть частью разговора, а не просто объектом решений». Парень из первого набора другого мастерства отвечает: «А мне нормально. Пускай наверху спорят. У нас сегодня этюды, и это всё, что я реально могу контролировать». Внизу, у гардероба, бабушка, пришедшая на показ, извиняющимся тоном спрашивает у дежурной: «Деточка, а спектакль не отменят? Мы так ждали». Дежурная успокаивает: «Не волнуйтесь, сцена работает».
В социальных сетях — бурные обсуждения. Одни напоминают, что институции важнее персон и что устойчивость — это про правила, а не про имена. Другие, напротив, подчеркивают роль лидера и его способности проталкивать новые проекты, которые без него могут замереть. Третьи указывают на хроническую болезнь всей системы: непрозрачность и конфликт ожиданий — между теми, кто от образования ждёт ремесла, и теми, кто ждёт прорывных художественных решений здесь и сейчас.
Что дальше? В ближайшей перспективе — ожидание официальных заявлений с конкретикой: кто временно возглавит вуз, когда объявят конкурс, как сформируют повестку на ближайшие месяцы. Многое будет зависеть от того, удастся ли соединить две важные для школы вещи: тишину мастерских, где растут артисты, и открытость обсуждений, где формируется стратегия. «Если мы извлечём урок, — говорит один из старших педагогов, — то поймём: речь не про фамилии. Речь про то, как строится ответственность. Уходит один — институт не должен качаться. Это и есть признак зрелости».
И всё-таки, чего не хочется потерять, — это чувство, что театр и школа разговаривают с городом на одном языке. Сегодня у главного входа было много лиц — растерянных, злых, ироничных, уверенных. И среди них — надежда, что завтра по расписанию начнутся занятия, зажгутся репетиционные залы, и в голосе мастера прозвучит главное: «Партнёр, слушай. Думай. Веруй в материал». Потому что сквозь любые кадровые новостные циклы проходит простая линия: театр начинается не с указа, а с дыхания в зале, с первого шага на репетиции, с доверия.
Мы продолжаем следить за развитием событий, собираем комментарии и факты, и как только появится официальная информация о преемнике и графике конкурсных процедур, расскажем об этом подробно. Подписывайтесь на наш канал