Карл Брюллов — «Великий Карл», кумир публики, баловень судьбы, гений, перед которым снимали шляпы на улицах Рима и чьи картины заставляли Пушкина слагать стихи. Но был и другой Брюллов — тот, кого бил в детстве собственный отец, кто оглох на левое ухо от отцовской оплеухи, кто всю жизнь метался между страстью и равнодушием, между творческим исступлением и полным бессилием перед собственными демонами.
И была женщина. Точнее — две. Одна — вулкан, другая — весенняя роза. Одна — графиня Самойлова, ставшая его музой, любовью и неизлечимой раной на долгие годы. Другая — семнадцатилетняя Эмилия Тимм, дочь рижского бургомистра, пианистка, говорящая на шести языках, с глазами, полными северной прозрачности.
Имя, подаренное императором
В декабре 1799 года в семье академика орнаментальной скульптуры Павла Брюлло родился сын. Мальчика нарекли Карлом — именем, которому суждено было стать легендой еще при жизни. Но тогда, в промозглом Петербурге, никто не знал, что этому ребенку суждено не просто продолжить художественную династию, а переписать саму историю русского искусства.
Его отец, Павел Брюлло, скульптор и резчик по дереву, воспитывал детей в спартанской строгости. Однажды, рассердившись на маленького Карла, он ударил его так, что мальчик на всю жизнь оглох на левое ухо. Насилие было для Брюллова-младшего не исключением, а нормой — той, которую он впитал с детством и которую, сам того не желая, мог воспроизводить в отношениях с другими.
Через двадцать три года император Александр I, подписывая указ о заграничной поездке братьев Брюлло, собственноручно припишет к фамилии букву «в» — так, на завиток царского пера, родится Брюллов. Будто сама империя благословляла будущего гения на великие свершения .
Но никто не предупредил молодого художника: величие и личное счастье редко уживаются в одной судьбе.
Итальянский рассвет
Италия встретила его солнцем, которое он впитал на всю оставшуюся жизнь. Двенадцать лет, проведенных на Апеннинах, стали для Брюллова эпохой творческого становления и личной драмы, масштабы которой мы едва ли способны оценить сегодня.
Он писал жанровые сцены, которые восхищали Петербург, но ссорили его с заказчиками. «Итальянское утро» — умывающаяся девушка, чья красота естественна и лишена академической надуманности — удостоилась бриллиантового перстня от императора Николая I.
А «Итальянский полдень», где крестьянка с полными, чувственными формами снимала виноград, вызвала гневную отповедь Общества поощрения художников: «Модель более приятных, нежели изящных соразмерностей!».
Брюллов порвал с Обществом. Это был его первый осознанный бунт против канонов — бунт художника, который отказывался видеть в красоте лишь условность.
Но настоящий бунт ждал впереди.
«Последний день Помпеи» стал не просто картиной — он стал манифестом. Шесть лет работы, десятки эскизов, тысячи набросков. Брюллов ездил на раскопки, изучал письма Плиния Младшего, сам пережил извержение Везувия в 1828 году, делая этюды с натуры — с пеплом, летящим в лицо.
Когда полотно открыли в римской мастерской, Италия ахнула. Перед ней снимали шляпы, в театрах вставали при появлении художника. Вальтер Скотт простоял перед картиной два часа. Гоголь посвятил ей восторженную статью. Пушкин переложил сюжет в стихи.
«И стал Последний день Помпеи для русской кисти первым днем» — эта фраза Евгения Баратынского станет хрестоматийной. Но мало кто знал, что сам автор «Помпеи» в эти же годы переживал свой личный «последний день» — день, после которого прежним он уже не будет.
Женщины и тени
Она появилась в его жизни задолго до Эмилии. Графиня Юлия Павловна Самойлова — женщина-вулкан, женщина-стихия, женщина-рок. Дочь генерала, внучка скульптора Мартоса, наследница колоссального состояния. Она была независима до дерзости, прекрасна до неприличия и свободна до безрассудства
Их связь длилась годами, с перерывами и скандалами, с бурными ссорами и страстными примирениями. Самойлова стала его музой, натурщицей, покровительницей — и одновременно его неизлечимой раной. Она не хотела замуж. Она не хотела принадлежать. Она не хотела быть «только его» — и Брюллов, привыкший подчинять себе холсты и учеников, оказался бессилен перед женщиной, которая ускользала .
Но была и другая трагедия, о которой вспоминают реже. В Риме, еще до знакомства с Самойловой, юная натурщица Андриенна Демюлен бросилась в Тибр из-за несчастной любви к Брюллову. Ей было девятнадцать. Она утонула.
Художник не говорил об этом никогда. Но те, кто знал его близко, отмечали: в нем всегда жила глубокая, тщательно скрываемая печаль. И, возможно, именно Самойлова — со всей ее невозможностью, со всей ее недосягаемостью — стала для него и лекарством, и ядом одновременно.
«Он весь был страсть, — вспоминал один из современников. — Он ничего не делал спокойно, как делают обыкновенные люди. Когда в нем кипели страсти, взрыв их был ужасен, и кто стоял ближе, тому и доставалось больнее».
Весенняя роза из Риги
Она вошла в его жизнь весной 1838 года — юная, светловолосая, с глазами, полными той особенной, северной прозрачности, которую Брюллов, избалованный итальянскими красками, давно не встречал. Эмилия Тимм. Дочь рижского бургомистра, сестра талантливого художника Василия Тимма, пианистка, говорившая на шести языках.
К женщинам Брюллов относился с неизменной пылкостью — и с неизменным непостоянством. Долгая, мучительная, так и не увенчавшаяся браком связь с графиней Юлией Самойловой; мимолётные романы; внебрачный сын от одной из случайных связей, о котором он упоминал в переписке вскользь, почти равнодушно…
И вдруг — юная, чистая, не тронутая светом Эмилия.
Она была полной противоположностью Самойловой. Тихая, скромная, застенчивая. Краснела от нескромных шуток. Играла на фортепиано, пела, опуская глаза. Брюллов, которому шел тридцать девятый год, вдруг поверил: вот она — возможность начать все сначала. Тихая гавань. Семейное счастье. Покой .
Осенью состоялся сговор. Венчание назначили на 27 января 1839 года в лютеранской церкви Святой Анны.
Но уже тогда, за несколько месяцев до свадьбы, случилась какая-то «краткая размолвка». Потом примирение. Но что-то надломилось. Брюллов писал ее портрет — ту самую «Женщину у фортепьяно», где Эмилия кажется такой трогательной, почти бесплотной. Будто предчувствовал: эта красота не для него.
С самого начала все пошло не так.
Брюллов оделся буднично, словно собирался не к алтарю, а в мастерскую. Перед выходом долго сидел, глядя в одну точку, и наконец обронил фразу, которую присутствовавшие запомнили: «Я боюсь — я погибну».
На церемонию он не позвал никого из друзей. Свидетелем был лишь Тарас Шевченко — тот самый, который совсем недавно получил вольную во многом благодаря хлопотам самого Брюллова. Даже Шевченко, боготворивший художника, отметил: жених стоял «надутый, на невесту даже не смотрел, а пастора торопил с церемонией, что было даже неприлично».
Невеста была прекрасна. Свадебного застолья не было вовсе. Никакого праздника. Никаких гостей. Никакого счастья.
Молодые уехали. А через два месяца их брак был расторгнут.
Тайна, унесенная в могилу
Что произошло в те январско-февральские недели? Мы никогда не узнаем правды.
Версий — десятки. Брюллов в письме к Бенкендорфу туманно назвал себя «жертвой обмана». Говорили, что перед самой свадьбой Эмилия призналась: ее обесчестил собственный отец, и эта связь длилась годами. Говорили, что Брюллов якобы застал жену в объятиях родителя. Говорили, что он сам, вспылив, вырвал у нее серьги из ушей — в пьяном исступлении. Говорили, что он болен дурной болезнью. Говорили, что она ушла к другому.
Одна из версий озвучена и в его прошении о разводе. Текст этого прошения, адресованного, вероятно, президенту Академии художеств, — сплошной нервный срыв, зафиксированный на бумаге.
«…Убитый горем, обманутый, обесчещенный, оклеветанный, я осмеливаюсь обратиться к Вашей Светлости, как главному моему начальнику, и надеяться на Великодушное покровительство Ваше… Родители девушки и их приятели оклеветали меня в публике, приписав причину развода совсем другому обстоятельству, мнимой и никогда не бывалой ссоре моей с отцом за бутылкой шампанского, стараясь выдать меня за человека, преданного пьянству… Я так сильно чувствовал своё несчастье, свой позор, разрушение всех моих надежд на домашнее счастье… что боялся лишиться ума…»
Документы полностью не раскрывают тайну расставания великого художника и его жены. Письма Эмилии — ни одного упоминания об этом браке. Словно и не было. Словно вырезали ножницами целый кусок жизни .
Однако есть одно свидетельство — не словами, но красками. В том же 1839 году Брюллов создает набросок «Невинность, покидающая землю». Прекрасная девушка, с печальным лицом и опущенными глазами, уходит из мира, объятого мраком. В ее чертах безошибочно угадывается Эмилия .
Это не обвинение. Это прощание.
Изгой в отечестве
После развода Брюллов оказался в настоящей осаде. Петербургские гостиные, еще недавно наперебой зазывавшие «великого Карла», захлопнули двери. Его работы исчезали из салонов. Давние приятели при встрече отводили глаза. Началась травля, какой он не ожидал.
Общество встало на сторону Эмилии — и это понятно. Юная девушка, едва вышедшая замуж, бежит от знаменитого художника через месяц после венчания. Значит, он чудовище. Значит, виноват он. Репутация Брюллова, строившаяся десятилетиями, рухнула в одночасье.
Спасительница явилась в лице той, от кого он когда-то бежал в объятия «весенней розы». Юлия Самойлова примчалась в Петербург, увезла Брюллова из столицы, окружила заботой — и, возможно, спасла ему не только репутацию, но и рассудок. Они снова были вместе — как прежде, с той же страстью и той же обреченностью .
А Эмилия уехала в Париж, брала уроки у Шопена, вышла замуж за Алексея Греча в 1844 году, родила троих детей. Семья Гречей, лютеран, петербургских немцев, приняла Эмилию с теплом. Брак оказался счастливым, хотя и недолгим: в 1850 году Алексей погиб во время кораблекрушения. Остаток жизни она провела в России и Германии, давала уроки фортепиано, вращалась в музыкальных кругах. Только о Брюллове — ни слова. Никогда.
Эмилия выбрала молчание. Брюллов выбрал бегство. Оба унесли свои тайны в могилу.
Последние годы: бегство к солнцу
Он еще работал — исступленно, как всегда. Писал портреты: Крылова, Жуковского, Кукольника. Портрет Жуковского.
Взялся за «Осаду Пскова» — полотно, которое должно было превзойти «Помпею». Но работа не шла. Тема русской истории, заказанная императором, оказалась чужой. Брюллов бросал холст, возвращался, снова бросал. Картина так и осталась неоконченной.
А потом был Исаакиевский собор. Грандиозная роспись главного купола — восемьсот квадратных метров, фигуры апостолов, евангелистов, пророков. Брюллов работал в сыром, нетопленом помещении, задыхался от известковой пыли, падал в обмороки. Сердце сдавало. Врачи поставили диагноз, который тогда звучал как приговор: «изнежен итальянским солнцем".
В 1849 году он навсегда покинул Россию. Сначала Мадейра — остров среди Атлантики, куда его загнала болезнь. Потом — Италия. Возвращение блудного сына.
Он поселился в Риме, в доме семьи Титтони. Рисовал, встречался с друзьями, бродил по окрестностям. Казалось, жизнь налаживается. Но сердце — то самое, которое он так безжалостно эксплуатировал десятилетиями, — сказало свое последнее слово.
11 июня 1852 года в местечке Манциана под Римом Карл Павлович Брюллов скончался от сердечного приступа. Ему было пятьдесят два .
Наследие и молчание
Похоронили его в Риме, на протестантском кладбище Монте-Тестаччо — там, где находят вечный покой иностранцы, полюбившие Италию настолько, что остались в ней навсегда. Над могилой установили саркофаг по проекту брата Александра.
Эмилия пережила его на четверть века. Она умерла в 1877 году, так и не обмолвившись ни словом о сорока днях своего замужества. Тайна ушла вместе с ней.
Юлия Самойлова пережила всех. Она вернулась в Италию, где ее состояние таяло так же стремительно, как когда-то росло. Умерла в Париже, в бедности, в 1875 году.
А картины остались. «Всадница», «Итальянский полдень», портреты современников, акварели, путевые зарисовки. И, конечно, «Помпея» — гигантское полотно, где люди бегут от неминуемой гибели, но прекрасны в своем отчаянии.
Брюллов писал эту картину шесть лет. И, возможно, именно в ней, а не в письмах к Бенкендорфу и не в скандальных объяснениях с пастором, заключена главная правда его жизни: мир летит в пропасть, но человек остается человеком.
Он сам был таким миром — полным страстей, противоречий, разрушений и созиданий. Его искусство пережило империю, революции, войны. Его личная жизнь осталась навсегда запечатанной в архивах, где пылятся письма, которых никто не прочтет.
«Великий Карл» — так называли его современники. Великим он был на холсте. В жизни он остался одиноким, непонятым и — несмотря на толпы учеников, поклонников, случайных женщин и верных муз — бесконечно одиноким.
Быть может, в этом и заключается главная тайна Брюллова: он умел видеть красоту мира, но так и не научился удерживать ее в собственной жизни. Или, напротив, удерживал — но ценой, которую никто из нас не согласился бы заплатить.
На его могиле в Риме всегда лежат цветы. Кто-то помнит.
