— Мама! Ну наконец–то! Я тебе уже пятый раз звоню! Я что сказала? Чтобы ты везде носила с собой сотовый, я тебе его для чего дала? Это Мишин, старый, ну ничего, он же работает. Без дела лежал, Миша–то себе купил дорогой, транжира, а этот в комод убрал. Помнишь, я тебе говорила, сколько стоит его новый… — Лера тараторила в трубку, совершенно не стесняясь сидящих рядом в автобусе людей. А что такого? Да, она, Лера, о матери заботится, вот, звонит, чтобы узнать…
Что узнать? Не важно. Звонит, и это главное. По телевизору теперь часто говорили о том, что молодежь стала забывать родителей, что новое поколение черствое, неблагодарное…
Чушь! Лера очень хорошая дочь. Очень!
— Чего молчишь–то? Хрипишь только… Спускайся, мы минут через десять будем. Всё, мам, давай!..
Татьяна Федоровна кивнула, медленно закрыла глаза. Перед ними все плыло, и комната кружилась, заставляя хвататься за железный панцирный матрас. Его холодные бортики больно впиваются в сухие ладони, но это даже хорошо, это возвращает к действительности. Сейчас Татьяна еще немного полежит, оближет губы и встанет. Ей непременно надо встать, надеть халатик, байковый, кремовый, в розовых цветочках, который ей подарила на Новый год старшая доченька, Иринка, сунуть ноги в шлепанцы и спуститься на первый этаж. Шлепанцы Таня не любит, от них, по ее мнению, отдает казенщиной, но…
«В больницах удобнее шлепанцы, Миша! Их легко мыть, если «что»! — сказала Лерка мужу, когда тот собирал сумку теще в больницу. — Что значит «что»?! Мама не молодая, может и обосрамиться! — скривилась Лера, удивившись вопросам мужа.
И Миша положил в сумку шлепанцы, на размер больше, чем носит Татьяна Федоровна, но покупать другие времени уже не было…
— Извините, Татьяна Федоровна, — вздохнул Михаил. — Я потом другие куплю. Да что там, ерунда вообще все это! Вас быстро выпишут, не успеете оглянуться! И шлепанцы эти выкинем. И всё! — Мишка говорил нарочито радостно, бодро, предупредил тещу, что передачу приняли, пусть она ждет. — Там еще мандарины. Вы их сразу съешьте, хорошо? Витамины же! — добавил он и попрощался,
Лера считала, что мать невовремя затеяла эту операцию. Что–то там нашли у нее, видите ли. Господи, да к этим врачам только попади! Лерка–то собралась в командировку, очень приятную, поближе к морю, а куда тогда девать дочку Катьку? Если оставлять с мужем, то он же замучает Леру звонками: чем кормить да как одевать. А вот бабушка— другое дело! Ей можно сдать ребенка, как в швейцарский банк, и забыть о нем на столько, сколько надо. И ни копейки не потратить на это. У мамы есть пенсия в конце концов!
— Может отложишь эту свою свистопляску? — в который раз взмолилась Валерия. — Потом как–нибудь?
Но «потом» Таня не могла, страдала «по женской части», велено было явиться в приемный покой с готовыми анализами и потом лечь на операционный стол.
— Жить хотите? — спросил ее врач. — Если да, то вперед! И без всяких мне проволочек!..
…Татьяна Федоровна перекатилась набок, зажмурилась, потому что комната покачнулась, поплыла. Замутило, в животе резало и пульсировало. Но надо все же встать.
— Танюшка, куда ты? — раздалось с соседней койки. —Не дай бог завалишься где–то!
— Не завалюсь. Дочка приехала, попросила спуститься. Ну мне же не трудно. Ничего, я потихоньку. Да и врач сказал расхаживаться…
— Пусть поднимется сама. Только часы посещений бы она у тебя узнала, не пустят пока.
— Лера не выносит запаха больниц. В детстве много лежала… И поэтому…
— Господи, да кто ж его выносит? Но надо, значит, идем и… — попыталась возразить соседка.
— Мы разберемся, спасибо.
Села, накинула на ночнушку халат. По спине поползла холодная, липкая капля пота, передернулись зябко плечи. Ничего! Потихоньку надо просто. До лифта главное доползти, а там…
Лерка стояла внизу, в большом просторном холле с железными стульями по периметру и кадками цветов в центре. На стульях, как пестрое разнотравье, сидели больные в халатах и спортивных костюмах, рядом – сочувствующие родственники с пакетами и баулами. Большой лифт то и дело выплевывал наружу выписавшихся. Те шли с сумками и бумагами в руках — эпикризы, рекомендации, рецепты.
Лера прищурилась, пытаясь рассмотреть в очередной группе спустившихся мать, дернула за руку дочку.
— Да не вертись ты! И шарф на нос натяни, тут сплошные вирусы! — велела она ей.
Катя послушно подняла кусачий шарф до самых глаз. Но так было совсем трудно дышать, в холле душно и пахнет щами.
— Ну где она? Сколько можно копаться?! Спуститься с третьего этажа не может что ли? А, вон, идет! Беги, Катя, веди ее сюда! — Валерия подтолкнула дочку к кремовому халату в розовый цветочек.
Катюшка радостно распахнула руки, кинулась к бабушке, чуть не сбила ту с ног.
— Ой, полегче, полегче, егоза моя! Уронишь! — как будто весело засмеялась Таня, схватилась за живот, но тут же убрала руки, видя, как испуганно смотрит на нее ребенок. — А что же ты тут, Катя? Разве можно…
— А с кем я ее должна была оставить? Нет, мам, ну ты интересная, конечно! — встряла Лерка, потащила мать к стульям. — Извините, сумки уберите свои, у меня мать после операции, сесть дайте! — велела она мужчине в полосатой, как будто арестантской, пижаме. Тот послушно составил пакеты на пол, отвернулся. Его, видимо, приехал навестить сын, парень, сидящий рядом. Он и приволок столько пакетов.
— Так, садись. Ну смелее, не укусит! — уже хохотнула Лерка, плюхнула Татьяну на сидение. Женщина поморщилась. Хорошо бы швы не разошлись… — Ага, вот тут продукты, ну там курица, макароны еще Миша тебе наварил. Я ему говорю, какие макароны?! Запоров не оберешься!
Тане показалось, что все разом замолчали и обернулись посмотреть, у кого тут будут запоры. Покраснела. А Валерия тарахтит дальше.
— Сок. Знаешь, по скидке был вот этот, вишневый. Ты не любишь. Но… Но дареному коню, как говорится… Да? Мам, бери!
Татьяна Федоровна послушно взяла дерматиновую сумку, еле переставила ее поближе к себе, поняла, что до палаты не дотащит.
— Спасибо, детка. Катюш, ты бы разделась, вспотеешь, а потом на мороз, — потянула Таня Катин шарфик, но Лерка тут же перехватила ее руку.
— Ты что, хочешь, чтобы она заболела? Это больница, тут инфекция сплошная! Нет, я ее здоровье губить не дам! — зло прошипела она, сузила глаза, став похожей на змею, только раздвоенного языка не хватает.
— Да какая инфекция, тут же не такое отделение… — растерялась Таня. — И вообще, зачем было ребенка сюда тащить? Самое место для детей! — укоризненно покачала она головой.
— Да? А где ей самое место, мама? Дома одну ее оставить и дергаться по каждому звонку, что она уже весь подъезд спалила, или переживать, что подавилась чем–то и по мерла? Если бы ты не затеяла всю эту канитель с операцией, мама, всем бы было хорошо. Намного лучше всем бы было! Ладно, чего уж, надеюсь, что тебя скоро выпишут. Что врачи говорят? — вскинула глаза Лера.
— Говорят, что надо расхаживаться, — пожала Таня плечами. — А я не могу, больно… Мне бы бандаж другой, говорят, вот тут, в киоске, хорошие продают. А мой не подходит.
— Чего? Говорят они, только слушай! Им бы подороже продать, втюхать, а ты уши развесила! Миша этот втридорога купил, а теперь опять траты? Ничего, шарфом подвяжешься, нормально будет. Так, кстати о деньгах, я что хотела–то! — встрепенулась Лера, ее лицо сразу стало добрым, елейный взгляд, масляный до приторности, рука погладила мамин халатик, почувствовала, как дрожит Танино плечо, погладила ещё раз, ободряюще похлопала его.
— Что, детка? — Татьяна Федоровна любовалась Катей. Ну до чего красавица, до чего умница уродилась! Сидит спокойно, аккуратно ножки под стул поджала, не болтает ими, не шумит, не лезет в разговор. А глаза всё же напуганные, рассматривают пациентов, торчащие из–под халатов и рубашек трубки, катящиеся по кафельному полу инвалидные кресла… Больница – не место для детей. Даже детская, это Таня твердо знает. — Не надо было Катю приводить. Зря! — заметила она опять. — Так что?
Лерка взяла дочь специально. Так надежнее. Надо бить на жалость!
— А то, мама, что за твою квартиру счет пришел. И вообще, вот продукты, опять бандаж, ты говоришь, нужен! А мы не миллионеры, мама. И Ирка с Витькой все больно заняты, уехали, а на меня все повесили. Мол, я рядом живу, мне и ковыряться? Фигушки! Значит так, давай–ка ты мне вот тут напишешь свой код от карточки.
— Какой карточки? — не поняла Татьяна. Ей стало нехорошо, надо бы полежать.
— Банковской, мам! Ну ты голову–то включи! Я деньги печатаю что ли? У меня станок дома? Пиши, вот я бумажку и ручку приготовила. Катя, да чего вскочила?! А ну сядь! — Лера вдруг занервничала. Что–то мать тянет, не торопится свою пенсию В Леркины руки передать. А ведь это будет честно!
— Ах это… Да–да… А разве можно? — нахмурилась Татьяна Федоровна.
— Мам, ну я же не мошенник какой–то! Я родная твоя дочка! Младшая, намучилась, настрадалась, по твоей же вине, мама! А ты мне не доверяешь?!
Валерия скривилась, готовая заплакать, всхлипнула даже, отвернулась, мол, на людях неприлично.
А на самом деле прилично. Пусть все видят, как мать родную дочь в мошенники записала! Пусть!
— Доверяю, конечно… Но… Но по телевизору говорили, что могут тебя остановить, что проблемы будут. Давай, я приеду домой, и сама сниму, тебе отдам. За всё.
«А разве за все отдашь?» — пронеслось тоскливо у Тани в голове. Она так виновата перед дочкой, младшей, красавицей, умницей. Так виновата, что ни в жизнь не расплатиться!
— Ой, мам! Знаю я тебя! Вон, Катьке на туфли сколько ты уже даешь? Не говори ерунды. Так какие цифры? — Лера приготовилась записывать. Если сейчас выгорит, то шуба, что продает подруга, новенькая, норковая, идеально красивая, считай, уже висит у Валерии в шкафу. И та сумка, что на витрине стоит в магазинчике по дороге на работу, тоже. А матери деньги к чему? На похороны, конечно, пусть копит. Но есть субсидии, можно будет сэкономить! Лерка знала, что если поднять в определенных органах «хай», что многодетную мать хоронят за миллионы, то, возможно, дело выгорит, и все вообще сделают бесплатно. Так что…
— Не рекомендую третьим лицам, — вдруг встрял в их разговор мужчина в полосатой пижаме, смутился немного под Леркиным испепеляющим взглядом, поправил воротничок своей робы, подтянул ноги в тапках с ромашками под стул, но потом выпрямился, уверенно вскинул подбородок. Сидящий с ним рядом парень кивнул.
— А вы не лезьте, куда вас не просят! Ишь, подслушивают! Вот такие и грабят пенсионеров! — скандально заверещала Валерия. — Мама, пойдем на другое место! И пиши ты уже скорее, мне жарко, и домой хочется. Что ты на меня смотришь, ну что? Еду я тебе принесла, вон, ребенка ради этого тащила в вашу богадельню, а ты тут выеживаешься! Да подавись ты этими деньгами, поняла? Всё детство мне испортила, а теперь нос воротишь? Катя! Пойдем, родная. Бабушка нас не любит!
Лерка демонстративно встала, принялась застегивать пальто, шмыгнула носом, тайком зыркнула, смотрят ли люди. Смотрят. Это хорошо. Мать не любит быть в центре внимания.
— Лера, погоди! Я напишу, ну что же ты обиделась?! Я же просто не поняла, я… — крикнула им вслед Татьяна Федоровна.
— Пусть уходит, благодетельница, — кивнул в сторону входных дверей мужчина. — Родную мать обобрать – это, я вам скажу… Давайте, я сумку помогу донести. Ничего, Ромка! — одернул он сына, который твердил что–то про врачей и их наказы. — Справляюсь. Цыц!
Ромка вздохнул, закатил глаза, мол, отец в своем репертуаре…
До лифта ковыляли молча. Татьяна Федоровна все оборачивалась, искала глазами Леру, но та уже ушла.
— Вам на какой этаж? Меня, кстати, Юрием Захаровым зовут, если что, — представился провожатый. — Я из «гастроэнтерологии». А вы откуда?
— Третий. Мне третий, — рассеянно кивнула на кнопки Таня.
— Хирургия, — кивнул Захаров. — Бывал. Там в коридоре пальма стоит. Красивая.
Но Таня ничего не ответила.
Они вышли на третьем этаже и остановились у банкетки. И тут Юрик не выдержал, поставил на по сумку, развел возмущенно руками.
— Почему вы позволяете с собой так обращаться? Вы ее на ноги поставили, вы ее вырастили, а она хамит! И дочерью своей прикрывается! Это противно! Отвратительно! Дети должны… — кипятился он.
— Дети ничего никому не должны. Они же не просили их рожать… — равнодушно ответила Таня.
— Да как же так?! Вы ей всю жизнь посвятили, а она… — захлебнулся Захаров, покраснел, разинул рот, чтобы продолжить тираду про ответственность и обязательства, но тут замолчал, потому что Таня застонала то ли от боли, то ли от тоски.
— Я посижу. Вы идите к себе, в «гастроэнтерологию», — бледная Татьяна бочком, опираясь на руку, тяжело опустилась на банкетку.
— Я с вами посижу. Нашли тоже мальчика: иди туда, иди сюда… — плюхнулся рядом, выставил вперед тапки с ромашками на носках, покрутил ступнями, вздохнул.
От него приятно пахло. Не лекарствами или не очень свежим бельем. Отнюдь. Чистота, даже какой–то одеколон. Тане понравилось. Она даже чуть улыбнулась. Приятно, когда в таком унылом месте рядом с тобой сидит такой человек. И пижама эта… В полосочку… Сюр, но… Но и она показалась Татьяне уютненькой, смешной. Захотелось положить голову на плечо этому Захарову, закрыть глаза и подремать.
Татьяна плохо спала. Стоило уснуть, как приходила боль. Уколы спасали мало, Таня вообще очень остро чувствовала боль, говорили, что у нее такой порог, то ли высокий, то ли низкий, Таня всегда путала. Порог–не порог, но сон улетал куда–то, и всю ночь женщина таращилась в потолок. Она даже стала бояться ночей.
А тут вдруг расслабилась, обмякла.
Захаров, как будто почувствовав или услышав ее мысли, придвинулся ближе, того гляди, обнимет.
Татьяна выпрямилась, сердито глянула на провожатого, а потом вдруг сказала:
— Вы Леру не осуждайте. Вы ничего не знаете. Я сама во всем виновата. Я ей детство исковеркала, это правда. И должна теперь искупать…
— Чего? Это как? — удивленно переспросил Юрий, кашлянул.
— А так. Она у меня младшенькая, есть ещё Ирочка и Витя. Им тогда было уже Ире девять, а Вите шесть. И я родила Лерочку. Мы с Тимофеем, моим мужем, так радовались, так были счастливы! Лере было года три, когда меня отправили в командировку. Я хотела отказаться, но муж знал, как я хотела туда поехать, и отпустил. И я поехала. О чем только думала?!..
— Ну и что такого? Я с Ромкой оставался, а жена моя, Настя, в Турцию летала по работе. И это нормально! — развел руками Юрий.
— Ничего в этом нет нормального! Я мать, понимаете? Я, мама, бросила ребенка ради каких–то делишек! И Лера заболела. От тоски, наверное. Чуть не умер ла. Тима позвонил, сказал, что пневмония, что девочку мою забрали в больницу, и там… Там…
Татьяна закусила нижнюю губу. Там Лера лежала совершенно одна, среди чужих людей несколько дней, потому что ей отец остался со старшими детьми. Он каждый день навещал дочку, а она плакала и звала маму.
— …Я помню, как мне было плохо, мамочка! Как страшно было, тоже помню! А ты загорала на солнышке, да? Тебе было тепло и весело. А я у тебя всегда на отшибе! — так Лера стала говорить лет в двенадцать. Ни с того, ни с сего.
— Ты не права! Чушь! Я очень сильно тебя люблю. А тогда просто так получилось, и я приехала, как только нашелся ближайший рейс! Ну прости, прости меня, Лерочка! — Таня мучилась, винила себя. Если бы она не уехала, никто бы не заболел. Она была в этом уверена.
— Ага, приехала! — гнула своё Лера. — Хоть бы денег стала давать, раз так любишь! Витьке с Иркой давала же.
Ей стали давать деньги. Отец был против, ругался, и Таня стала совать дочери деньги тайком, доставала дефицитные вещи, Лера была одета чуть ли не лучше всех девчонок в классе. И на выпускной у нее было самое дорогое платье.
— Ты с ней, как курица с яйцом, носишься! — обижалась Иришка, старшая дочка. — Нам бы помогла, мы квартиру хотим покупать, а ты все Лерочке денежки подкидываешь. Да она просто манипуляторша. Подумаешь, поболела, что теперь, всю жизнь перед ней на коленках ползать? Мама, опомнись!
Но Таня не могла. Как представит себе маленькую Лерочку, которая стоит у окошка в больничном коридоре, плачет и зовет маму, так становится дурно.
— Тебе к психологу что ли сходить, — качали головой подруги. — Тань, ты скоро с ума сойдешь!
А Таня брала деньги, отложенные на себе на сапоги, и отдавал их Лере на поход в кино с друзьями, прощала ей то, что девчонка курит.
— Это я, мам, от нервов. Я, понимаешь, постоянно переживаю, что вы меня не любите… — всхлипывала пойманная с сигаретой Лера.
И Таня понимала.
И ей было стыдно за себя.
— Мам, знаешь, ты иди одна, — как–то сказала Валерия после поездки с матерью по магазинам. — Я сама домой поеду.
— Почему? Нам же в одну сторону! — удивилась Татьяна.
— Я хочу одна.
— Да ну, придумала, — улыбнулась Таня. — Побежали! Вон наш автобус.
— Беги сама. Я не хочу со старухой ехать, — буркнула дочь…
Да, Татьяна выглядела старше своих лет. Три беременности «съели» её изнутри, выпили соки, особенно пока носила Лерку. Годы–то уже… И иногда Лерочкины одноклассники думали, что ее забирает не мама, а бабушка. И в транспорте ей уступали место, потому что так принято – уступать пожилым.
А она просто родила троих детей, щупленькая, с тоненьким хвостиком светло–русых волос.
Таня вышла замуж в восемнадцать лет. Когда пришли с женихом, Тимофеем, в ЗАГС, там посмеялись, мол, что, молодежь, дождались, теперь во все тяжкие?
А у них просто любовь. Так и было до конца. Тима ушел три года назад, инсульт. Он был замечательным мужем!
Любил, готов был для семьи расшибиться в лепешку, искал подработки, мужскую работу по дому делал сам, любил, когда про него говорят, что Тимофей – настоящий мужик, хозяин, муж.
Татьяна всю жизнь проработала преподавателем в институте на кафедре археологии.
Вообще Таня училась на историка, но в годы ее студенчества вдруг эту самую историю стали переписывать, переиначивать, перетягивать, как новый холст на старый подрамник, и надо было перекладывать в голове все знания, чтобы идти в ногу со временем, так сказать. Таня не смогла, ушла туда, где, как ей казалось, ничего уже не перепишут, в археологию. По ней же защитила диссертацию. Писала про курильню – большую чашу на ножках, в которой курились благовония.
— Тема отличная, широкая, — кивнул заведующий кафедрой, но как–то невесело. — До вас эту тему брали два раза. Оба раза не дописали.
— Почему? Не хватило материала? — простодушно поинтересовалась Таня, счастливая мама и любимая жена.
— Нет. Померли, — пожал плечами заведующий. — Может, передумаете?
Таня не передумала. Защитилась, хотела издать свою работу отдельной книгой, но на самиздат не было денег, да и качество таких книг оставляло желать лучшего. Пошла к декану института, Ионкину, просить денег на публикацию.
— Что? Какая тема? — сведя брови у переносицы, переспросил он. — Курильня? Вы, что, пропагандируете курение?! Побойтесь бога!
Татьяна кивнула, поблагодарила за уделенное ей время и больше к декану за помощью в науке не обращалась.
— Да что ж такое? — потом сетовала она. — Как же он так мог?
— А ты никогда не была на собраниях? — почему–то поинтересовался у пять минут, как кандидата наук, Танечке её коллега, доцент Андреев.
— Нет…
— Так приходите. Всё поймете!
Она пришла.
Решали какие–то организационные вопросы, спорили, но тут Ионкин постучал по столу чем–то тяжелым, встал, поправил галстук.
— Всё это чушь! Вы не правы все! Вот когда я руководил молоко–перерабатывающим заводом, то у нас… — начал он, вздохнул.
И Таня вздохнула. И все поняла. И больше ничему не удивлялась…
Взрослая женщина, кандидат наук, а потом и доктор, умнейшая женщина, она боялась только одного — того, что Лерочка в чем–то ущемлена, чего–то ей не хватает.
— Ты с ней носишься, как с торбой. Бросай. Испортишь девчонку! — выговаривал муж.
А Таня не могла. Она виновата перед девочкой. Сильно виновата. За всю жизнь не искупить.
Лерочка выросла, согрешила с однокурсником. И Таня уговорили его, Михаила, жениться на беременной Валерии, потому что она плакала и говорила, что наложит на себя руки.
Лера выскочила замуж, бросила институт, каждый день звонила матери и говорила, что беременность дается ей тяжело, ведь она серьезно болела в детстве, там здоровье и подорвала.
Лерка довела себя до больницы, ей прописали постельный режим. И опять была виновата Таня.
— Возможно, что у вас просто такая наследственность, что тяжело носите, — предположил врач, когда Валерия спросила, кто виноват в ее ужасной беде.
А кто наделил её такой наследственностью? Конечно, Таня!
Так и жили. Лера долго не устраивалась на работу, тянула деньги из матери, мужа, Катю постоянно подкидывала бабушке, а сама…
— Я, мамочка, еще молодая. Мне погулять хочется. Я ради тебя Катьку оставила, замуж вышла, — как–то усмехнулась Лера. — Так что уж прости, но Катюшка сегодня остается у тебя.
Михаил тогда постоянно мотался по командировкам, дома–то и не бывал, что творится – не знал. Или не хотел знать. Но тещу с тестем уважал, помогал, чем нужно, был в хороших отношениях и с Леркиными братом и сестрой. Когда ушел из жизни Тимофей Петрович, организовал похороны, потому что Лера выла белугой так искренне и безысходно, что заставляла его сердце рваться, Татьяна Фёдоровна впала в оцепенение, Витя и Ирина бестолково суетились, тратя впустую деньги. Миша помог. А жену… Жену любил как капризного, несуразного ребенка, потом просто жил по привычке. Он обещал Тимофею Петровичу беречь его дочь. Он сдержит свою клятву.
… Татьяна Федоровна потихоньку, медленно рассказала всю свою жизнь, по каплям, по мгновениям. Зачем? Зачем изливать душу перед мужиком в тапках с ромашками?!
Да просто устала. И тоскует по Тимофею. И этот Юрий, он… Он как будто душой на мужа похож, такой же обстоятельный, сильный, надежный.
— Я ее очень люблю и очень хочу загладить вину, — вздохнула Таня. — Надо все же отдать ей все деньги. Это будет, действительно, правильно.
Захаров вздохнул так, как Тимофей когда–то, — недовольно, едва сдерживая возмущение. А потом сказал:
— Вы вырастили монстра. Она же пьет из вас соки и меры не знает. И как не крутите, она вам должна. Чушь, что дети «не просили», что дети «не должны». Должны! Уважать, почитать, заботиться. Я не знаю, как объяснить, почему. Но должны. Даже не так. Они этого хотят, если действительно любят. Это трудно – любить, когда надо заботиться, выворачиваться, стараться. Легко любить того, у кого все хорошо. Это проверка, понимаете? Мы с Ромой никогда не были близки. Ну вот так, как пишут в книгах, в кино показывают. Нет, я был слишком строгим, требовал, спрашивал, ругал. И он на меня злился. И я знал, что он меня не любит. Я не родной ему, отчим. А потом заболела моя жена. И я… Я раскис. Совершенно, понимаете? Когда такой диагноз, что знаешь точку конца, то трудно. И Рома стал моим помощником. Я запил тогда — не знал, как жить. А Рома меня вытащил. Поливал ледяной водой, кричал, дрался со мной даже, а дальше… А дальше сказал, что не может потерять меня, как маму. И тогда все встало на свои места. Нет, мы не созваниваемся каждый день, только пишем друг другу коротко, что все хорошо. И я знаю, что он меня любит. И я его…
— И что же мне теперь делать? — совсем тихо спросила Таня.
— Жить. Для себя что ли… — пожал плечами Юрик. — И перестать виниться. Противно, ей–богу! Вы поехали работать, вы поехали ей, этой девчонке, деньги на еду добывать! Откуда у нее такие мысли, что вы должны всю жизнь извиняться?
— Соседка, — улыбнулась вдруг Татьяна. — Так ей сказала соседка. Я одно время просила ее посидеть с Лерой.
— Ну я так и думал! — ударил себя по лбу Захаров, поморщился, видимо, крепко приложил. — Как говорят французы, ищите женщину!
… Татьяна в эту ночь спала на удивление хорошо. А утром молоденькая медсестра Маша принесла ей букет цветов.
— Откуда? Зачем? Я не… — растерянно опустила расческу Татьяна Федоровна.
— Велено передать. От «гастритиков», — улыбнулась Маша. — Некий Захаров. Очень просил.
И скоро у Тани появились тапочки в ромашку, а после выписки её вез на машине домой Роман. Юрик сидел рядом, говорил о всякой чепухе, не зная, как пригласить эту женщину на свидание.
— Не спешишь ли, батя? — усмехнулся Ромка, выслушав растерянный лепет отчима о том, куда пригласить Татьяну.
— В нашем возрасте можно, сынок. Даже нужно спешить! — махнул рукой Юрик.
Лера все рвалась к матери, звонила, ругалась, но Татьяна Федоровна теперь была очень занята и трубку брала не всегда. Юрик настоял.
— Мама! Значит ты так, да?! Мужика себе нашла, а меня побоку?! — кричала Валерия, сжав кулаки и глядя на мать узкими, змеиными глазками. — Как тогда?!
Татьяна смутилась, опустила глаза, но потом собралась, пожала плечами.
— Я тебя очень люблю, Лерочка. И я всегда хотела тебе только лучшего. И уехала тогда, чтобы у нас были деньги, потому что отца уволили. Я не виновата. Я не виновата! — сказала она с нажимом. — Хватит.
За материной спиной замаячил тот самый мужик, Юрочка, поглядел строго, властно.
Лерка захлебнулась возмущением, дернула Катю за руку, пошла прочь. Юрик ей не по зубам. Ну ничего! Есть еще Миша. Он–то, лопух, тоже во многом виноват! Ответит!
Михаил забрал Катю и уехал в гости к матери в Орск примерно через месяц. Он работает дома, ему все равно, где быть. А Кате интересно побыть с бабушкой. Ещё одной.
— А мама? — поинтересовалась Катя, когда уже собрали вещи.
— А мама пока успокоится. Отдохнет, — серьезно ответил ей отец, посмотрел на обиженную жену.
Лерка отвернулась. Ничего! Есть еще Витя и Ирочка. Уж они–то тоже виноваты во всем! Точно! Надо звонить им!..
Благодарю Вас за внимание, Дорогие Читатели! До новых встреч на канале "Зюзинские истории".