Жил-был в лесной реке Таймень. Да не простой, а серебряный — чешуя его отсвечивала луной даже в пасмурный день, а глаза были синими, как глубокий омут. Рыбаки звали его Серебряный Спиннинг, но поймать не могли: слишком умен, слишком быстр.
А на берегу жил Медведь. Лохматый, немолодой, с седой проседью на загривке. Звали его Потап. Спал он плохо, лапа болела к непогоде, и рыба в последнее время ему не давалась — то уйдет глубоко, то смеется над ним, плеском хвоста дразнит.
В то лето река обмелела. Тайменю стало тесно в омуте, и он вышел на плес, где вода звенела по камням. Тут-то Потап его и заприметил. Замер на камне, тень на воду легла — лапа уже занесена, коготь точеный сверкнул.
А Серебряный Спиннинг не уплыл. Встал против течения, глянул на медведя синим глазом и сказал:
— Бей. Я устал.
Потап лапу опустил. Не ожидал.
— Ты чего это? — басит. — Рыбе положено бояться, метаться, уходить на глубину. А ты — «бей».
— А смысл? — ответил Таймень. — Вода уходит. Детей моих унесло перекатами. Подруга моя, старая щука, на мели задохнулась. Омут скоро лужей станет. Бей, медведь. Все равно конец.
Потап сел на задние лапы, почесал больное запястье.
— Ясненько, — сказал он. — Ну, давай тогда знакомиться. Я — Потап. Живу здесь тридцать весен. Рыбу ловлю, малину ем, пчел иногда разоряю — грешен. А ты, выходит, последний в этом омуте?
— Последний, — вздохнул Таймень.
И стало тихо. Только река шумит, да кузнечики в осоке.
— Слушай, — говорит Потап. — А давай я тебя не есть. Давай я тебя спасать.
Рыба усмехнулась — насколько рыба вообще умеет усмехаться.
— И как ты меня спасешь? В ведре унесешь? Там мне час жизни. В омуте — два дня.
Медведь помолчал. Потом встал, отряхнулся и побрел вверх по течению. Таймень смотрел ему вслед, пока серебряная спина не скрылась в воде.
А Потап пошел к бобрам.
Бобры — народ вредный, себе на уме. Плотину они держали крепко, воду копили для своей хатки, на соседей плевать хотели. Но медведь с ними не ссорился никогда — уважал за трудолюбие.
Приходит, кланяется:
— Братья бобры, дело есть. Река обмелела. Вам самим скоро воды не хватит. Давайте плотину чуток приспустим, пусть вода вниз уйдет, в старый омут.
Бобры зашумели, застучали хвостами. Главный, седой Бобр, прищурился:
— А нам-то что с того?
— А то, — говорит Потап, — что я тогда малинник ваш охранять буду. И к вам с той стороны никто не сунется. Ни лиса, ни росомаха.
Бобры переглянулись. Поторговались для виду — и согласились.
Три дня и три ночи Потап лапами камни ворочал, ветки таскал, проход в плотине расширял. Бобры помогали, без них бы не справился. Вода пошла, зажурчала, наполнила пересохшее русло. К утру четвертого дня омут ожил — вздохнул, заблестел на солнце.
Серебряный Таймень выплыл на середину. Посмотрел на медведя — и молчал долго.
— Ты зачем это сделал? — спросил наконец. — Я же рыба. Еда. А ты зверь лесной, тебе есть надо.
Потап лапу обтер о мох:
— Мало ли, — буркнул. — Живи давай. Не каждый день последний таймень попадается. Жалко.
С тех пор минуло три лета. Омут полон рыбы, вода чиста, бобры с медведем в дружбе, а Потап рыбу все равно ловит — но не ту, серебряную. Обходит стороной то место, где синие глаза блестят на глубине.
Говорят, иногда по вечерам Таймень выплывает на поверхность, смотрит на медведя, который сидит на берегу, и о чем-то они молчат.
О чем — никто не знает.
Только река знает. Да вода.
