Есть у меня вещица —
Подарок от друзей,
Кому она приснится,
Тот не сойдет с ума.
Предамся ль малодушным
Мечтаньям и тоске —
Утешником послушным,
Что Моцарт, запоет.
А как та вещь зовется,
Я вам не назову, —
Вещунья разобьется
Сейчас же пополам.
Мих. Кузмин 1926
Как говорили в старину, остережемся обольщать себя уверенностью, будто мы судим объективно, когда на самом деле пытаемся проникнуть в сугубо личные, внутренние симпатии наших собратьев, чтобы их разделить. Под «собратьями» мы имеем в виду не специалистов, а рядовых потребителей массовой культуры.
Дети вдовы не в прямом и (Боже избави!) не в масонском, а в эстетическом смысле.
Начнем издалека, в духе прозы Юрия Коваля, оперируя, в отличие от этого мастера импровизации, вполне конкретными положениями и лицами. По камешкам фактов, чтобы не провалиться в трясину бурлящего хаоса.
В блюзовом шансоне «Нежный возраст и деревянная башка» Жильбер Беко (к нему мы еще вернемся) горько и метко высмеивает юных прожигателей жизни.
Деревянные головы – деревянные идолы. Восточногерманский детектив под скромным названием «Смерть в понедельник» скрывает «тайну деревянных идолов». Но это не единственное темное место в этой истории. Барбара Брыльска поет в ней шлягер голосом неизвестной немецкой певицы. А спонсора её героини – предпринимателя Инго Фогельзанга, играет Хорст Шульце, антигерой картины «Доказательств убийства нет». Бывший медик-нацист фальсифицирует алиби с помощью магнитной записи. Торговля грызунами для опытов позволяет этому оборотню-меломану иметь хорошую аппаратуру для прослушивания классики с молодой женой, которой стало известно, чем занимался её супруг при Адольфе.
Импозантного херра Фогельзанга дублировал Александр Демьяненко, старого наци - Владимир Дружников, инспектора Лаубе – Ефим Копелян: Только без фокусов, доктор Фогельзанг. Мы ведь не в Чикаго…
Убийства на экране не всегда происходили под музыку. Иногда шумный фокстрот заменяло художественное слово. «Дело об убийстве «Канарейки» (1929) снимали в режиме немого кино. Решение озвучить отдельные сцены было принято позже. Так появилась грампластинка с криками жертвы, которая на тот момент была уже мертва. Анекдотично, что эти крики записал пожилой джентльмен, явившийся, чтобы убить певичку-шантажистку, которую играет Луиза Брукс, похожая в роли Канарейки на Тамару Сёмину в «Одном из нас» Геннадия Полоки.
Чрезвычайно интересен гротескный комик Нэд Паркс в образе криминального мужа алчной звезды варьете.
Фокус с патефоном распутывает детектив-любитель Файло Вэнс. Нагромождение технических хитростей в историях о нем было не по душе Раймонду Чендлеру, но сейчас это смотрится забавно.
Полдюжины дел лейтенанта Коломбо связаны с видео и звуковоспроизводящими устройствами.
И тут самое время напомнить про «Чертовски виновен» (Guilty as Hell) – едва ли не самый «коломбовидный» нуар, созданный в Голливуде до ужесточения цензурных строгостей кодексом Хейса.
Здесь, так же как в «Коломбо» зрителю известно, кто преступник. Так же как в «Коломбо» – это уважаемый человек гуманной профессии. И так же подробно показана подготовка и осуществление преступного замысла. В данном случае с ошеломительной быстротой и точностью джазового пассажа.
Двойное отражение лица жертвы в окулярах очков уже в цвете станет козырем эпизода «Смерть протягивает руку», который от «Чертовски виновного» отделяют сорок ветхозаветных лет. Одного из трех и, пожалуй, лучшего, где противником Питера Фалька выступает Роберт Калп, в данном случае тоже бывший полицейский, перешедший на частный сыск.
Хичкок также использует этот прием в «Случайных попутчиках» в сцене удушения безумным Бруно вертихвостки Мириам на «Волшебном острове» – полигоне случайных связей. Вот какие есть на свете острова…
О том, что ревнивый доктор Эрнест Тиндал чертовски виновен нам известно с первой минуты. Алиби преступнику обеспечивает не заводной патефон, а ламповое радио, заранее им настроенное на музыкальную волну. Пока аппарат прогревается, доктор успевает спуститься вниз, а из квартиры с трупом на полу доносится фокстрот в стиле Бинга Кросби, сигнализируя, что хозяйка дома.
В конце фильма убийце надевают наручники под Чайковского в приемнике, включенном, чтобы показать, как он всё это проделал. Звучит вторая часть Пятой Симфонии, известная как Moon Love в исполнении Фрэнка Синатры и в бесчисленных оркестровых версиях. Адаптировали Петра Ильича замечательный дирижер и аранжировщик Андрэ (Абрам Наумович) Костелянец и песенник Мак Дэвис – переводчик ряда европейских шлягеров на английский, в том числе и этой вещи месье Беко, к которому, как было обещано в начале, мы еще вернемся.
«Чертовски виновного» доктора наверняка ожидает электрический стул или виселица – газовых камер в тридцатом году в Штатах еще не было. А вообще, «песни смертников» – особый жанр американской поп-культуры. Всемирно известную ныне Unchained Melody впервые исполнил в тюремной драме темнокожий баритон Тод Дункан – любимец Джорджа Гершвина.
Более раритетный пример – «Блюз черного вторника» в «Черном вторнике» (1954) с уже немолодым Эдди Робинсоном, таким же свирепым и вероломным, как в довоенной (1930) «Вдове из Чикаго».
Время появления картины имеет значение. Потому что только благодаря кинематографу довоенного качества, современный человек может узнать о том, что помимо знаменитых скотобоен и блюзовой студии братьев Чесс, тесно связанных с криминальным миром Чикаго, была в этом городе гостиница и с таким названием:
Не пугайся, товарищ, мы не в Третьем Рейхе, а на родине электрического блюза. Да и самого «рейха» в тридцатом году еще не было. Однако, тревожное ощущение, типа «не тот это город и полночь не та», присутствует. Как будто кто-то заранее позаботился, чтобы этот курьез не показался зрителю галлюцинацией, саквояж с наклейками чикагского отеля «Свастика» возникает на экране дважды.
Я очень люблю романтическую фантазию «Ради любви» (1971) герой которой, угодив в альтернативный мир, чует неладное, читая заголовок «Джон Кеннеди – новый лидер Лиги Наций».
Компактным и напряженным триллером «Вдову из Чикаго» сделала ампутация песен и танцевальных номеров, мешавших следить за острым сюжетом. Публику перекормили хореографией. Схожие претензии зритель моей юности предъявлял к индийским фильмам, проявляя закономерное снисхождение только к «Танцору диско».
Полную, полуторачасовую версию «Вдовы» экспортировали в Европу, где она, к сожалению, затерялась. В сокращенной слышны только два стандарта: Sweet Georgia Brown и Get Happy – угарное эхо ревущих двадцатых.
Вместо старых задумчивых песен
ржот, скрежещет, мяукает джаз…
Алексей Сурков, 1946
А каким путем черно-белые «Записки сумасшедшего» с Евгением Лебедевым в роли Поприщина проникают в принципиально цветной Lucifer Rising? Не весь сюжет, разумеется, а только узорчатое покрывало, на котором галлюцинирует в кино-фантазии Кеннета Энгера некий безымянный «адепт». Повесть Гоголя экранизировали в Ленинграде, а Энгер снимал своего «Люцифера» в Англии, Египте и на языческих капищах Европы.
Поскольку ответ на этот обманчиво праздный вопрос знает только ветер, воспользуюсь случаем процитировать блистательную оценку более ранней работы Энгера Scorpio Rising:
«Скорпион поднимает голову». В этом фильме Кеннет Ангер рассказывает страшную правду о той части американской молодежи, которая отравлена вирусом неофашизма. У нее примитивная духовная пища: комиксы и книжонки о насилии и распутстве. Она не способна рассуждать. Ее приучают к повиновению и способности терять все, вплоть до унижения, — вы видите на экране, как при посвящении в члены клуба новичка подвергают самым постыдным процедурам.
Награда за это? Свобода насилия и разврата.
Идеология? Примитивна, как набор съестных припасов в мелкой бакалейной лавчонке: на стенах в штаб–квартире — свастика, нацистские флаги, портрет Гитлера.
Автор не полемизирует ни с кем. Он не читает морали, не ставит точек над i. Все до предела лаконично. Зритель сам должен сделать вывод.
Юрий Жуков. «Из боя в бой». Заметки с фронта идеологической войны.
В свое время эта книга открыла мне, ученику седьмого класса, много интересного.
Знаки, имиджи, гримасы – всё это расположено в близлежащих далях мира сего по законам симметрии, скрываемым от непосвященных.
Милейший лейтенант Коломбо копирует жест Григория Зиновьева на трибуне Коминтерна:
Молодую славянскую песню
заставляешь картавить, садист!
Валентин Сорокин, 1988
Картавили, или, выражаясь менее агрессивно, грассировали, не только садисты-русофобы, но и артисты французской эстрады, настроенные к нашей стране весьма положительно и дружелюбно. В том числе и экспрессивный Жильбер Беко.
Не так давно или совсем недавно одна из моих любимейших песен этого «месье 100 000 вольт» всплыла в самом неожиданном месте, причем, казалось бы, ни к селу ни к городу – на мгновение, как головка ихтиозавра на поверхности озера Лох Несс.
«Усыпить призрака» – так называется поздний эпизод сериала «Из неведомого», недавно переведенный на русский стараниями неведомых мне энтузиастов.
Сериалу не повезло – многие его эпизоды оказались стерты. В связи с этим вспоминаются костры из книг и смытые записи «Кабачка «13 стульев». Такое вот чисто английское варварство. Безвозвратно утрачены: «Шоу Клиффа Ричарда», десятки выпусков Top of The Pops. Словом – настоящий культурный погром.
«Призрак», к счастью, сохранился. В отличие от высоких стандартов научной фантастики первых сезонов, сюжет этой истории приправлен болезненной эротикой и мистицизмом.
Причудливый саундтрек этого эпизода составляют три фрагмента песен. Две из них лидировали в тогдашних хит-парадах. Их присутствие вполне уместно. Это I’ll Never Find Another You жизнерадостных австралийцев The Seekers и Pushbike Song проекта The Mixtures, очень точно пародирующего манеру Mungo Jerry.
Возвращение хитов-однодневок, затаившихся в неожиданных местах, ныне норма, наряду с песнями, которые запоминались единицами.
Голос Беко всплывает и слышится считанные секунды (25 мин. 40 сек.) словно произошла накладка и французская передача просочилась в эфир: мои бойцы – они со мной, моя вина – погибли все…
В доме обитает привидение, а фраза пропетая Беко звучит как «мезон э муа», то есть, «мой дом и я». На самом деле по тексту mes hommes – «мои люди». Командир отряда вспоминает погибших товарищей, которых он собственноручно похоронил в камнях у ручья и обозначил место, воткнув крест-накрест две ветки: mes hommes, mes hommes a moi…
Полвека назад я переписывал пластинку с этой песней Беко, с первого раза понимая, что буду вспоминать о ней всю уготованную мне жизнь. Хозяину диска тоже слышался «дом», а спорить с ним мне было неудобно. Человек этот служил техническим переводчиком на «почтовом ящике» и вполне обоснованно полагался на свою лингвистическую интуицию.
Не всё познается научным путем, и не всё забывается в не распознанном виде. Рассказать о нем можно только бессвязно, уподоблениями и образами.
С вами был Граф Хортица.
Не надо упрямиться…