Сто лет назад, в феврале 1926 года, человечество замерло между двумя катастрофами.
Когда мы думаем о «ревущих двадцатых», воображение рисует джаз, Чарли Чаплина и опиумные
вечеринки в Париже. Но февраль 1926 года — это момент, когда эйфория после Первой мировой уже выдохлась, а Великая депрессия еще не наступила. Это время, которое историки часто пропускают, но именно тогда мир свернул не туда.
Москва: Тишина перед бурей
В Советском Союзе февраль 1926-го — это холодный и голодный промежуток. Ленин уже мертв, Троцкий проигрывает аппаратные игры, а Сталин еще не стал единоличным правителем, но уже методично расставляет фигуры на доске. Именно в эти дни из политического лексикона окончательно исчезает слово «мировая революция» как немедленная цель. Партия берет курс на «социализм в одной стране».
На улицах Москвы и Ленинграда еще работают нэпманы, пахнет пирожками и спекуляцией. В театрах — бум авангарда, но Мейерхольд уже чувствует, что ветер меняется. В феврале «Правда» осторожно критикует формализм. Цензура еще не душит, но уже примеряется.
Берлин: Быт и бомбы
Веймарская республика переживает странное затишье. Инфляция обуздана, страна принята в Лигу Наций, но в пивных Мюнхена уже сидит малоизвестный художник Адольф Гитлер. В феврале 1926 года его партия проводиет партийный съезд в Веймаре, где принимается решение о безусловном лидерстве фюрера. В том же месяце выходит второй том «Майн Кампф». Книгу покупают плохо. Кажется, что это просто очередной маргинал.
В это же время в Берлине Курт Вайль пишет музыку, Брехт курит сигару, и никто не верит, что через семь лет рейхстаг запылает.
Америка: Джаз, сухой закон и тайны
Февраль 1926-го в США — это пик «сухого закона». В Чикаго стреляют каждый день. Аль Капоне уже король, но еще не символ эпохи. В этом месяце американец Роберт Годдард проводит первые успешные испытания ракеты на жидком топливе. Он запускает ее в поле в Массачусетсе. Местные фермеры вызывают полицию, думая, что упал самолет. Годдарда высмеивает «Нью-Йорк Таймс», но это первый шаг к Луне, о которой никто не мечтает.
Именно в феврале 26-го будущий президент Герберт Гувер, тогда министр торговли, произносит речь о «вечном процветании». Акции растут, автомобиль есть в каждой второй семье. Америка не знает, что до черного вторника осталось всего три с половиной года.
Париж: Искусство и протест
В Монпарнасе Хемингуэй пишет «И восходит солнце». В кафе «Купол» Джеймс Джойс правит корректуру «Поминок по Финнегану». Но февраль 1926 года во Франции — это еще и политический кризис. Правительство падает, франк обесценивается. Интеллектуалы левых взглядов ищут новый идеал. Многие находят его в Москве. Поездка в СССР становится модной.
Что еще?
В феврале 1926 года в Японии начинает вещание первая радиостанция. В Китае Чан Кайши готовит Северный поход. В Лондоне Джон Логи Бэрд демонстрирует публике механическое телевидение. Мир ускоряется.
Но главное ощущение этого февраля — незнание. Никто не знает, что 1926-й — это последний год «старой Европы». Через год авиация станет массовой, через три — рухнет биржа, через семь — к власти придет тот самый художник.
Мы часто ищем корни настоящего в громких датах. Но иногда они прячутся в тихих вторниках столетней давности, когда мир еще думал, что самое страшное позади.
P.S.
А в маленьком городке Витебск в феврале 1926 года Марк Шагал пишет письмо другу: «Здесь холодно и темно, но я вижу летающих коров». Искусство жило своей жизнью, не слушая историков.