Эта статья попытка познакомится с красивыми молодыми девушками.
Год назад, когда я писал первый вариант этого объявления, мне было тридцать восемь. Я не думал, что доживу до правок. Но вот, блин, сижу и правлю возраст в графе «о себе». Строчку «жить осталось недолго» пока оставил — не вру же.
Квартира всё ещё есть. Гитара — на месте. Гречка — заканчивается. А я всё ещё ищу двух красивых молодых девушек. Или одну. Но точь-в-точь как на той фотографии, которую год назад скачал на рабочий стол. За этот год я пересматривал её, наверное, тысячу раз. Всё ждал, что картинка оживёт, вылезет из монитора и скажет: «Ну здравствуй, Дим. Я пришла. Давай уже свой концерт».
Не вылезла. Пришлось писать новый текст.
Сейчас мне тридцать девять, и это, знаете, смешанные чувства. В тридцать восемь ты ещё можешь прикидываться мальчиком, который просто задержался на пороге взрослой жизни. В тридцать девять ты уже не мальчик. Ты мужчина, который задержался на пороге жизни вообще. И дверь, кажется, начинает потихоньку закрываться. Но я пока не ухожу. Стою. С гитарой. И с животом.
О теле. Это отдельная, очень грустная поэма в прозе. За последний год я похудел на три килограмма. Не от хорошей жизни — от того, что денег стало меньше, а гречка, оказывается, низкокалорийная. Но живот остался. Живот — он как хороший диван: разъехался, принял удобную позу и не собирается вставать. Я его понимаю. Я бы тоже не вставал, если б мог.
Рост всё тот же — 183. Если лечь, то вообще приличный мужчина. В гробу, говорят, все красавцы. Но я пока в вертикальном положении, и от этого все недостатки, как назло, заметнее.
Лицо? Помните, в прошлый раз я написал «не подарок, а испытание»? Я переоценил себя. Подарок можно сдать обратно в магазин. Испытание — пройти и забыть. А моё лицо — это, скорее, кредит, взятый в 2008 году на невыгодных условиях. Проценты капают, внешний вид ухудшается, а выплатить уже никогда не получится.
Но внутри, внутри я всё тот же мальчик. Только мальчику теперь тридцать девять, и его гитара расстроилась от времени, и голос уже не тот, и «Всё идёт по плану» звучит не как ирония, а как констатация факта. И «Туман» — уже не про романтику дальних дорог, а про ближайшие полгода, которых не видно.
Денег нет. Работы нет. Перспектив — ноль с минусом. Моя экономическая стратегия напоминает игру в шахматы с самим собой: я делаю ход, потом сижу полчаса, думаю, и объявляю себе мат. И ведь сам же и проигрываю. И сам же расстраиваюсь.
Но у меня есть вы. То есть вас пока нет, но мысленно вы уже есть. И я, как честный человек, должен предупредить: я не смогу купить вам даже цветок. Если только сорвать с клумбы у подъезда. Но там бабушка сидит, она сразу узнает, чей. Я ей должен с прошлого лета. Так что с цветами — мимо.
Что я могу дать? Концерты. Акустические, камерные, каждый вечер. Вы будете засыпать под «Пору домой», просыпаться под «Кукушку» и завтракать под что-нибудь жизнеутверждающее, типа «Группы крови». У меня широкий репертуар. Я мог бы петь и зарубежное, но английского не знаю, а мямлить под нос — не мой стиль.
Теперь — к вам. Потому что ради вас, девочки, я всё это и затеял
Вы — молоды. До двадцати лет. Я понимаю, что между нами пропасть. Не только возрастная, но и, скажем так, антропологическая. Я помню времена, когда музыку скачивали через торренты, а знакомились на улице. Вы, наверное, думаете, что торрент — это такой зверёк, а улица — место, где снимают тиктоки. Ничего. Мы найдём общий язык. Я быстро учусь. За десять лет самоизоляции я прошёл путь от «что такое энстаграм» до «лайк, репост, подпишись, я ваша навеки». Технически я готов.
Одна из вас — обязательно брюнетка. Это не прихоть, это судьба. У меня в жизни было три женщины, и все три — блондинки. Итог: я один, с гитарой и долгом за коммуналку. Пора менять цветовую гамму. Зелёные глаза — приветствуются. Рост — чтоб не выше меня в каблуках. Моё самолюбие и так на больничном, не будите.
Татуировки? Можно. Но, пожалуйста, без фанатизма. Я хочу видеть вас, а не иллюстрации к скандинавским мифам. Одна валькирия в семье — это я, и то чисто символически.
Курение, алкоголь — ваше право. Если вы решите выпить при встрече со мной — я пойму. Если решите выпить до встречи — тоже пойму. Если решите, что встреча со мной — достаточный повод начать пить — ну, девочки, я сам иногда об этом думаю.
Подруг — минимум. Я знаю, как это работает. Приведёшь подругу, она посмотрит на меня, на квартиру, на гитару, на отсутствие еды в холодильнике, и скажет: «Слушай, а он точно не сектант? Может, он тебя в жертву принесёт?». А я не сектант. Я просто очень одинокий человек, который хочет перед финальными титрами устроить хотя бы одну красивую сцену. Но подругам не объяснишь.
Имя. Не Зина. Всё, что угодно, кроме Зины. Я уважаю Зин, я помню свою бабушку Зинаиду Петровну, которая в девяносто лет гоняла меня веником за то, что я не мыл посуду. Но когда я представляю рядом с собой девушку и мысленно зову её — «Зина, иди сюда, я тебе „Звезду по имени Солнце“ сыграю» — у меня внутри всё ломается. Не надо ломать мне внутри. Там и так уже ремонт идёт, строители разбежались, материалы закончились.
Теперь о главном. О деньгах
У вас должны быть свои деньги. Я не прошу вас меня содержать. Я не альфонс, я просто человек, у которого экономика дала трещину, и в эту трещину провалились все надежды на приличный ужин. Вы будете покупать себе кофе, а я буду рядом, смотреть и вдохновенно молчать. Или петь. Это даже романтичнее, чем если бы я платил. Правда? Ведь настоящая любовь не в деньгах, а в том, чтобы делить пополам не счёт в ресторане, а тишину на кухне, где единственный источник света — лампочка из IKEA, купленная ещё в 2014-м, когда у меня была работа.
Москва. Да, только Москва. Потому что я — растение. Пересадку не перенесу. У меня корни — в эту квартиру, в этот район, в этот магазин на углу, где продавщица тётя Зоя уже знает, что я возьму: гречку, чай, если повезёт — сосиски. Я не могу уехать. Я здесь часть интерьера.
И вот я сижу. Тридцать девять лет. С гитарой. С животом. С фотографией неизвестной девушки на рабочем столе. И пишу объявление, которое, скорее всего, никто не прочитает всерьёз.
Но если вдруг…
Если вы читаете это и думаете: «Боже, какой клоун», — я принимаю. Если думаете: «Боже, какой псих», — тоже принимаю. Но если хоть на секунду подумаете: «А может, он не шутит? Может, ему правда страшно? Может, ему правда хочется, чтобы перед тем, как всё закончится, кто-то просто посидел рядом и послушал, как он фальшивит, но очень старается?» — если вы это подумаете, отвечайте.
Я не обещаю вам сказку. У меня нет хрустальных туфелек, и в полночь я не превращусь в принца — я вообще ложусь в одиннадцать, режим. Но я обещаю, что вы будете самой красивой историей, которая случилась со мной за последние десять лет. Даже если эта история продлится неделю. Даже если — один вечер.
Время идёт. Гречка тает. Струны ржавеют.
Мне тридцать девять.
И я всё ещё жду.