Финальный разговор расставил всё по местам, и такого позора «лучшая подруга» точно не ожидала.
Витя стоял посреди кухни, и вид у него был такой, будто его только что вытащили из ледяной проруби. Пакет с хлебом, который он так бережно нёс, лежал у его ног, и по полу медленно рассыпались крошки. Тот самый горячий хлеб, который «мы так любим».
Я смотрела на него и чувствовала... ничего. Знаете, это самое странное состояние. Не ярость, не желание вцепиться в волосы Галке, не желание перебить всю посуду в доме. А пустота. Словно внутри меня выключили свет и слили всю воду. Осталась одна сухая, звонкая тишина.
— Валь... ну что ты такое говоришь? Какие пять минут? — голос Вити дрожал, срываясь на фальцет. — Ты же понимаешь, это бес попутал. Ну, мужик я, не сдержался. Но люблю-то я тебя! Ты же мать моих детей!
Галка, которая до этого момента вжималась в стенку, вдруг резко выпрямилась. Её глаза хищно сузились, как у кошки перед прыжком.
— Что ты несёшь, Витенька? — прошипела она. — «Бес попутал»? А кто мне вчера шептал, что задыхается в этом доме? Кто говорил, что Валька стала как старый халат — привычно, но противно?
Витя затравленно оглянулся на неё.
— Замолчи, Галка! Замолчи сейчас же!
Я отодвинула стул и села. Спокойно так, нога на ногу. Мне вдруг стало даже интересно досмотреть этот спектакль. Тридцать лет я жила в неведении, так хоть сейчас получу свою порцию правды, за которую, похоже, уже заплачено сполна.
— Нет-нет, продолжайте, — я махнула рукой, словно приглашая актёров на сцену. — Галка, расскажи ещё. Про халат очень интересно. А про «задыхается» — это он, наверное, когда я ему ингаляции при бронхите делала, жаловался?
— Валя, не слушай её! — Витя бросился ко мне, прямо на колени. Прямо в эти крошки хлебные. Схватил мои руки своими, горячими, липкими. — Она сама на меня вешалась! Ты же знаешь, какая она одинокая, несчастная, ей завидно было. Я из жалости сначала... Ну, подвёз раз, другой. А она давай смски слать, фото эти... Я хотел порвать, клянусь!
Галка задохнулась от возмущения. Её лицо пошло красными пятнами, как будто её ошпарили кипятком.
— Из жалости?! Ты... ты подлец! А витамины ты мне тоже из жалости покупал? А на море обещал увезти, когда «с этой» разведёшься и квартиру разменяешь?
Вот тут наступил мой выход.
— Квартиру разменять? — я ласково улыбнулась, глядя на мужа сверху вниз. — Витенька, радость моя, а ты Галке не рассказал, на кого эта квартира записана? И на какие шиши мы её приватизировали?
Витя замер. Его руки, сжимавшие мои пальцы, заметно ослабли.
— Валь, ну зачем ты сейчас об этом...
— А затем, — я резко выдернула руки. — Что Галка-то на метры рассчитывала. Она же у нас женщина практичная. Зачем ей старый Витя с радикулитом в её однушке без ремонта? Ей нужен Витя с половиной этой трёшки, с дачей в Малаховке и с машиной.
Я повернулась к подруге. Та стояла, тяжело дыша, и в её глазах я видела, как рушатся воздушные замки.
— Галь, расстрою тебя. Квартира — дарственная от моей бабушки. К тебе и к твоему «любимому» она не имеет никакого отношения. Дача оформлена на моего старшего сына, Андрея, ещё пять лет назад. Мы так решили, чтобы налоги меньше были, помнишь, Вить? Ты ещё сам документы подписывал не глядя. А машина... ну, машина на мне. Так что, Галка, забирай его. Бесплатно. В одних штанах, которые я ему в прошлом месяце в «Спортмастере» купила.
Тишина на кухне стала такой густой, что хоть ложкой ешь. Галка смотрела на Витю. Витя смотрел в пол, изучая узор линолеума.
— Это правда? — наконец выдавила Галка.
— Чистая, — кивнула я. — Могу выписку из ЕГРН показать. У меня в папке лежит, в серванте.
Галка медленно перевела взгляд на Витю. В этом взгляде больше не было ни «котят», ни любви, ни страсти. Было брезгливое разочарование человека, который купил на рынке золотое кольцо, а оно через неделю оказалось крашеной медяшкой.
— Так ты мне врал? — голос её сорвался на визг. — Ты говорил, что ты тут хозяин! Что всё на тебе держится!
Витя поднялся с колен. Отряхнул брюки. Куда-то делась его покорность, появилась та самая мужская злоба, которую они включают, когда их припирают к стенке.
— А ты чего хотела? — гаркнул он на неё. — В шоколаде жить за чужой счёт? Сама же лезла! «Витя, ты такой сильный, Витя, ты такой недооценённый». Сама мне в постель прыгнула, когда Валька в больнице с аппендицитом лежала!
Я закрыла глаза на секунду. Аппендицит. Два года назад. Она мне тогда бульоны носила в термосе. Приходила каждый день, за руку держала. «Не волнуйся, Валюш, я за домом присмотрю, Витьку накормлю, не облезет».
Присмотрела. Накормила.
— Вон, — сказала я тихо, но так, что они оба вздрогнули. — Витя, в спальне стоит чемодан. Я собрала то, что посчитала нужным. Остальное потом заберёшь, если я разрешу. Галка, твой жакет на вешалке.
— Валя, ну ты же не можешь так... — заныл Витя. — Куда я пойду? На ночь глядя?
— К любимой, Витя. К любимой. У неё однушка, зато уютно. И витамины у неё есть.
Они уходили долго. Витя что-то бормотал, пытался вернуться за бритвой, за какими-то старыми квитанциями. Галка молчала. Она вышла первой, даже не оглянувшись.
Её каблуки яростно цокали по лестнице. Она проиграла. Не меня она победила, а себя. Тридцать лет притворяться подругой, ради чего? Чтобы в итоге оказаться на улице с чужим мужем под мышкой, у которого за душой только дырявые носки?
Когда дверь захлопнулась, я подошла к столу. Взяла Галкину чашку, ту самую, с золотой каёмочкой, из которой она всегда пила чай у меня на кухне. И просто разжала пальцы.
Чашка разлетелась на мелкие кусочки. Черепки брызнули в разные стороны.
Я думала, мне станет легче. Не стало.
Я села на стул, прижала руки к лицу и завыла. Не заплакала, а именно завыла, страшно, в голос. От обиды за те годы, когда я была искренней. За те праздники, когда мы сидели втроём и смеялись. За детей, которым придётся объяснять, почему папа больше не живёт с нами.
Но знаете... Прошло два часа. Я умылась холодной водой. Собрала веником осколки чашки. Вымела хлебные крошки.
И вдруг почувствовала, что в кухне стало... просторнее. Словно вынесли старую, громоздкую мебель, которая годами занимала место и не давала дышать.
Я налила себе новый чай. В самую красивую чашку, которую раньше берегла для особых гостей. Достала шоколадку, припрятанную «на чёрный день». Наверное, этот день наступил. Или, наоборот, прошёл.
Телефон пискнул. Сообщение от старшего сына: «Мам, вы как там? Папа трубку не берёт. Приехать завтра?»
Я ответила: «Приезжай, сынок. У нас перемены. Но всё будет хорошо. Теперь точно».
Я не знаю, как они там устроятся. Слышала от знакомых, что Галка выставила Витю через неделю, не потянула его капризы и болячки без моей «финансовой поддержки». Витя сейчас живёт у своей сестры в деревне. Звонит иногда, плачет в трубку, просит прощения.
А я не прощаю.
Не потому, что злая. А потому что, если прощу — значит, соглашусь, что со мной так можно. А со мной так — нельзя.
Тридцать лет я делила с ней всё. Теперь я делю с собой тишину, покой и право быть хозяйкой своей жизни. И знаете что? Это самая лучшая сделка, которую я когда-либо заключала.
Лучше горькая правда и новая жизнь, чем сладкая ложь до самого гроба.
А вы бы смогли простить после такого предательства? Или считаете, что разбитую чашку уже не склеить?