Шесть.
Виталий не поднял глаз от тарелки. Просто сказал — и потянулся за хлебом.
Я стояла у раковины. Вода лилась на ладони. Горячая, почти кипяток. Я не шевелилась.
– Пересолила, – добавил он, прожёвывая. – И лук не дожарила. Сколько раз говорил — лук должен быть золотистый.
Три года.
Тысяча ужинов. И каждый — с оценкой. Шесть. Пять. Четыре. Иногда семь — и тогда я радуюсь как дура. Однажды было восемь. Я же запомнила тот день: двадцать третье февраля, готовила весь день, четыре блюда, торт.
Восемь.
– Нормально, – сказал тогда Виталий. – Но ты же могла бы лучше.
Я выключила воду. Вытерла руки полотенцем — медленно, каждый палец отдельно.
– Что нужно для десятки?
Он посмотрел на меня. Впервые за ужин.
– Что?
– Десять баллов. Что я должна сделать, чтобы получить десять?
Виталий усмехнулся. Отложил вилку. Откинулся на спинку стула.
– Полин, ну ты серьёзно?
Я молчала. Ждала.
– Десятку, – он покачал головой, – десятку моя мама готовила. Ты до неё не дотянешь. Никогда.
Он сказал это спокойно. Как факт. Как «земля круглая» или «завтра понедельник».
Я хотела ответить. Горло сжалось. Чай, который я пила минуту назад, застрял где-то посередине.
– Не обижайся, – Виталий снова взялся за вилку. – Это не оскорбление. Мама просто... она другого поколения. Они умели готовить. А вы — поколение доставок.
Я кивнула.
Не потому что согласилась. Просто не было сил спорить.
***
Синий блокнот лежал в ящике комода. Под бельём, в самом углу. Виталий о нём не знал.
Я открыла первую страницу.
«14 июня 2021. Борщ. Оценка: 5. Комментарий: мало свёклы, пережарила зажарку».
Это был третий день после свадьбы.
Я листала страницы. Почерк мелкий, ровный. Числа в столбик. Почти тысяча записей.
5, 4, 6, 5, 7, 4, 6, 6, 5, 8, 6, 5, 4, 7, 6...
Восьмёрка — двадцать третье февраля. Я обвела её красным.
Больше восьмёрок уже не было.
Три года. Тысяча ужинов. И ни одной оценки — выше восьми.
Я закрыла блокнот.
Руки не дрожали. На самом деле — странно. Обычно дрожат.
Телефон лежал на кровати. Я набрала в поиске: «ресторан Баркас доставка».
Меню открылось сразу. Говядина по-бургундски. Картофельный гратен. Салат с уткой.
Я выбрала три блюда. Самые дорогие.
Доставка завтра, к шести вечера. Виталий приходит в семь.
Я оплатила заказ. Чек придёт вместе с едой.
Телефон лёг обратно на кровать. Я легла рядом. Потолок надо мной был белый, чистый.
Завтра.
***
Шесть часов. Курьер позвонил в домофон.
Я спустилась, забрала пакеты. Тяжёлые, с логотипом ресторана. Контейнеры, приборы, салфетки.
И чек. Длинный, на термобумаге. Четыре тысячи восемьсот рублей.
Я сложила его вчетверо. Спрятала в карман халата. Выдохнула.
На кухне разложила еду по тарелкам. Нашим тарелкам, белым, с синей каймой — свадебный подарок его мамы.
Говядина дымилась. Гратен блестел сырной корочкой. Салат лежал горкой, как в журнале.
Я накрыла стол. Поставила свечу. Зажгла.
Без десяти семь.
Вытяжка гудела. Я выключила её. В тишине было слышно, как тикают часы в прихожей.
Семь.
Ключ в замке.
– Привет, – Виталий вошёл на кухню, ослабляя галстук. – О, ты постаралась.
Он сел за стол. Придвинул тарелку. Понюхал.
– Что это?
– Говядина.
– Вижу. А гарнир?
– Гратен.
Он хмыкнул. Взял вилку. Отрезал кусок мяса. Положил в рот.
Я смотрела.
Он жевал медленно. Сосредоточенно. Как дегустатор на конкурсе.
– Неплохо, – сказал наконец. – Мясо мягкое. Соус... нормальный.
Я молчала.
Он попробовал гратен. Потом салат. Вернулся к мясу.
– Ну? – я села напротив. – Какая оценка?
Виталий отложил вилку. Вытер губы салфеткой.
– Девять.
Лампа над столом — ярче. Воздух — легче.
– Девять? – переспросила я.
– Да. Очень достойно. Почти как у мамы.
Он улыбнулся. Довольно, снисходительно.
– Вот видишь, можешь же, когда хочешь. Почему каждый день так не готовишь?
Я достала из кармана чек. Развернула. Положила на стол, между нами.
Виталий посмотрел на бумагу. Потом на меня.
– Что это?
– Чек.
– Какой чек?
– Из ресторана «Баркас». Это не я готовила. Это доставка.
Он не двигался. Смотрел на чек, на сумму, на название ресторана.
– Четыре тысячи восемьсот рублей, – сказала я. – Профессиональный повар. Продукты высшего качества. Идеальная техника.
Виталий молчал.
– Девять, – я повторила его оценку. – Ты поставил девять. Профессиональному повару с двадцатилетним стажем.
Я встала. Подошла к окну. За стеклом уже темнело.
– Твоя мама тоже не получила бы десятку. Никто бы не получил. Потому что десятки в твоей системе просто не существует.
Тишина.
Я обернулась.
Виталий сидел неподвижно. Вилка лежала на тарелке. Рука — на столе, пальцы — на чеке.
– Три года, – я говорила тихо, но голос не дрожал. – Три года ты ставил мне оценки. Три года я старалась. Искала рецепты. Просыпалась в шесть, чтобы сходить на рынок за свежей рыбой. Плакала в ванной после каждой четвёрки.
Он открыл рот. Закрыл.
– А оценки — ненастоящие, – продолжила я. – Система, в которой невозможно выиграть. Планка, которую нельзя достичь. Ты же это знал с самого начала. А я — три года — не знала.
Виталий молчал.
Впервые за три года — не нашёл что сказать.
***
Воскресенье. Обед у свекрови.
Мы ехали молча. Виталий за рулём, я — у окна. Между нами — пустое сиденье.
Четыре дня он не ставил оценок. Приходил, ел, уходил в комнату. Ни слова о еде. Ни цифры.
Я не знала, хорошо это или плохо.
Тамара Сергеевна встретила нас на пороге.
– Деточки! Проходите, всё уже готово!
Квартира пахла котлетами и её духами — что-то сладкое, советское. Ковёр на стене — олени у водопоя. Сервант с хрусталём. Скатерть с бахромой, края свисают до пола.
Часы с кукушкой тикали над дверью. Без пятнадцати два.
– Садитесь, садитесь! – Тамара Сергеевна суетилась вокруг стола. Золотая цепочка покачивалась на груди. – Виталик, я твои любимые сделала. Котлетки по-киевски. Помнишь, ты в детстве их просто обожал?
– Помню, мам.
Он сел. Я — рядом. Тамара Сергеевна — напротив.
На столе — котлеты, картошка, салат оливье, соленья. Всё как в девяностых. Хрустальная ваза с конфетами по центру.
– Полиночка, накладывай, не стесняйся! – свекровь пододвинула мне тарелку. – Худенькая ты какая. Виталик тебя не кормит?
Я улыбнулась. Взяла котлету.
Виталий ел молча. Тамара Сергеевна говорила за троих — про соседку, про давление, про цены на рынке.
Я кивала. Жевала. Котлета была сухая.
– Виталик, – Тамара Сергеевна наклонилась к сыну, – а как тебе? Вкусно?
Он поднял голову.
Я замерла.
– Вкусно, мам.
– А по сколько? – она засмеялась. – Помнишь, как ты в детстве ставил мне оценки? Такой серьёзный был! «Мама, сегодня девять. Каша слиплась».
Виталий не ответил.
Я положила вилку.
– Тамара Сергеевна, – мой голос звучал ровно, – а вы получали десятку?
Она заморгала.
– Что, деточка?
– Виталий говорит, что вы готовили на десять баллов. Что я никогда до вас не дотяну. Вы правда получали десятки?
Тишина.
Часы тикали. Кукушка не выскочила — ещё рано.
Тамара Сергеевна посмотрела на сына. Потом на меня.
– Полиночка, я не понимаю...
– Мам, – Виталий перебил, – это неважно.
– Важно, – сказала я. – Для меня — очень важно.
Тамара Сергеевна поправила цепочку. Пальцы подрагивали.
– Ну... Виталик всегда был требовательный. Он же мальчик. Ему хотелось как лучше...
– Сколько?
– Что?
– Какая максимальная оценка была у вас? За всё время?
Она молчала. Смотрела на скатерть.
– Девять, – сказала наконец. – Девять. Один раз. На его день рождения, кажется. Двадцать лет ему тогда исполнялось.
Я встала.
Стул скрипнул по паркету. Виталий дёрнулся.
– Полина...
– Двадцать лет назад, – я говорила не ему, себе. – Ты оценивал маму двадцать лет. И максимум — девять. Один раз.
Тамара Сергеевна сжала салфетку в кулаке.
– Полиночка, сядь. Мы же просто обедаем...
– А сколько было обычно? – я не села. – Шесть? Пять? Четыре?
– Полина, хватит! – Виталий ударил ладонью по столу. Тарелки звякнули. – Это семейное дело. Между мной и мамой.
– Нет.
Я посмотрела на него. Прямо, не отводя глаз.
– Это система. Твоя система. Ты её использовал на маме двадцать лет. Теперь — на мне. И никто — никто — не получал десятку. Потому что её не существует.
Тамара Сергеевна всхлипнула.
– Виталик... о чём она?
Он не ответил.
Я взяла сумку со спинки стула.
– Я вызову такси.
***
Неделя прошла.
Виталий переехал к матери. «На время», — сказал он. «Пока ты успокоишься».
Я не звонила. Он — тоже.
Синий блокнот лежал на кухонном столе. Открытый, на последней странице.
Я взяла ручку.
Написала: «Сегодня. Оценка: —. Комментарий: система не работает, если в ней нельзя выиграть».
Закрыла блокнот.
На плите остывал ужин. Обычный — макароны с сыром. Я сделала его для себя. Без рецепта, без рынка, без страха.
Попробовала.
Вкусно.
Никакой оценки в голове. Просто — вкусно.
Я села у окна. За стеклом горели фонари. Внизу шли люди — домой, к своим ужинам, к своим оценкам.
Телефон мигнул. Сообщение от свекрови.
«Полина, Виталик очень переживает. Может, ты всё-таки перегнула? Он же не со зла. Он так воспитан».
Я читала. Перечитывала.
«Он так воспитан».
Двадцать лет она получала его оценки. И приняла это как норму. И теперь его защищает.
Я так и не ответила.
Положила телефон экраном вниз.
Макароны остыли. Я съела их прямо из сковородки. Стоя у плиты. И мне было уже всё равно.
***
Прошёл месяц.
Виталий вернулся за вещами. Собрал чемодан, не сказав ни слова. Вышел так же.
На пороге всё-таки остановился.
– Ты разрушила нашу семью из-за ужинов.
Я стояла в дверях. Руки скрещены на груди.
– Нет. Я показала, что система несправедлива. А ты выбрал систему.
Он смотрел на меня. Долго.
– Мама говорит, ты её унизила.
– Я сказала правду.
– Правда — это и есть унижение.
Он ушёл.
Дверь закрылась мягко, без хлопка.
Я стояла в прихожей. Одна. Тишина — такая плотная, что звенело в ушах.
Потом — выдохнула.
Пошла на кухню.
Синий блокнот лежал на столе. Я взяла его. Полистала страницы — тысяча записей, три года, тысяча ужинов.
Открыла мусорное ведро.
Блокнот упал на дно. Глухой звук.
Я не стала смотреть. Закрыла крышку.
За окном начинался дождь. Капли ползли по стеклу — медленно, неровно.
Свекровь прислала голосовое. Я не стала слушать.
Виталий написал: «Ты ещё пожалеешь».
Я не ответила.
Поставила чайник. Достала чашку — свою, не из свадебного сервиза.
Чай.
Без оценок.
Без системы.
Просто — чай.
Сейчас читают: