Я не стоял у гроба со скорбным лицом. Я стоял в МФЦ с паспортом и бумажкой, где написано «свидетельство о смерти». Девушка в окошке сказала: «Поздравляю, вы собственник». Я сказал «спасибо». Не ей. В потолок.
Батя не был героем. Он был тихим алкашом без запоев и мордобоя. Просто каждый вечер наливал, садился в кресло и смотрел в одну точку. В шестьдесят три точка его наконец дождалась.
Теперь у нас с ним общий актив. Не кровь, не фамилия, не умение держать удар. Квадратные метры. 58 штук. Хорошая инвестиция, пап. Жаль, перепродавать некому.
Коридор длиною в жизнь
У меня коридор, которым можно гордиться. Такой узкий, что если встретишь себя вчерашнего — не разминуться. Я каждый день хожу по нему туда-сюда и чувствую себя челноком, который возит самого себя в никуда.
Спальня — это пункт А. Там я лежу и делаю вид, что сплю, хотя просто экономлю электричество.
А есть еще комната Б. Я называю ее «комната ожидания». Только никто не приедет, поезда отменили, кассир ушел.
Там пусто. Абсолютно. Даже розетки смотрят укоризненно: мол, мы тут старались, провода заводили, а ты даже телевизор не принес. Я заходил туда ровно три раза: принять квартиру, проверить, не течет ли батарея, и вчера — просто постоять.
Стою, как музейный смотритель без экспонатов.
— Здесь можно было бы сделать детскую, — говорит во мне бабушкин голос. Бабушка умерла, когда я учился в девятом. А голос остался. Тоже мне, наследство.
Для детской нужна женщина. Для женщины — хотя бы попытка выйти из дома дальше мусоропровода. А у меня тапочки такие удобные, что я в них уже почти прирос.
Так что комната Б — это памятник неслучившемуся. Или просто сквозняк, которому не жалко площади.
Кухня. Место приема пищи и принятия решений
На кухне белые фасады. Я выбрал белый, потому что на нем меньше видно, как мне насрать на дизайн интерьера.
Плита работает. Духовка — теоретически. Я засунул туда противень в первый же день и больше не вытаскивал. Противень лежит, ждет, когда у меня случится кризис среднего возраста и я испеку курицу. Судя по тому, что мне 34, курица может и не дождаться.
В холодильнике: банка соленых огурцов (маринованные не уважаю), засохший сыр, кетчуп, который помнит еще девяностые, и бутылка минералки. Я не пью. Совсем. Это не принцип. Просто боюсь, что если начну — не остановлюсь. Гены — они ж не только рост и цвет глаз передают.
Я варю пельмени. Смотрю в окно. Там — стройка. Вечная, как русский вопрос «что делать?». Строят дом напротив. Я слежу за ним уже полгода. Рабочие меняются, этажи растут, а я все стою у плиты. Они хотя бы что-то строят.
Иногда мне кажется, что мы с батей поменялись ролями. Он выпивал 0,5 ежедневно, я — 58 квадратов ежечасно. Он травил печень, я травлю время.
Балконная аналитика
Выхожу курить. Это единственное, что связывает меня с внешним миром, кроме курьеров.
Москва-Сити горит, как новогодняя елка, которую забыли выключить в марте. Там сидят люди в рубашках за тысячу долларов и решают судьбы контрактов. А я стою в трениках, которые помнят лучшее, и курю «Винстон».
Раз в неделю вижу в окне напротив женщину. Она поливает цветы и не смотрит на меня. Мы могли бы стать героями немого кино. Я — курящий принц, она — цветочная фея. Но, скорее всего, у нее есть муж, дети и нормальная жизнь. А у меня — балкон, сигареты и умение находить драму там, где просто соседка увлажняет герань.
В соседней секции семья ужинает. Я знаю их расписание: в 20:30 мать зовет всех к столу, в 20:35 отец открывает пиво, в 20:40 ребенок не хочет есть брокколи. У меня тоже не было брокколи в детстве. У нас были макароны по-флотски и молчание.
Я докуриваю. Возвращаюсь внутрь. Балконная дверь закрывается с характерным звуком «ну вот, опять».
Ванная
Зеркало лежит прислоненное к стене. Лицом к стене, как нашкодивший школьник. Я купил его в первый месяц и так и не повесил.
Машинка стиральная — единственная женщина в доме, которая не требует разговоров. Закинул, нажал, ушел. Через час достал — чистенькое, мокренькое, без претензий. Идеальные отношения.
Иногда я говорю с ней вслух. «Спасибо», — говорю, когда она отжимает. Или: «Ну ты и гадина», — когда носки спутывает. Она молчит. Лучший собеседник, честно.
Гостиная без гостей
Диван. Я тону в нем по вечерам.
Телевизор висит мертвым грузом. Я его даже в розетку не включал. Боюсь, что он покажет мне счастливых людей, а я расстроюсь. Или, что хуже, покажет рекламу кредита на мечту, а я поверю.
Раз в пару недель приходит Леха. Мы знакомы со школы, оба не женились, оба не взлетели. Леха снимает комнату в Мытищах и ненавидит свою работу. Я предлагал ему пожить у меня месяц-другой, но он отказался. Сказал: «Твоя квартира похожа на больничную палату. Только запах пельменей вместо хлорки».
Мы сидим молча. Пьем чай. Обсуждаем, куда катится мир. Мир катится в..., это мы выяснили еще в 2008-м, с тех пор новых данных нет.
Он уходит. Я закрываю дверь и прислушиваюсь к тишине. Она звучит на 58 герцах — ровно столько, чтобы не сойти с ума, но и не проснуться.
Папино наследство
Знаете, что самое смешное? Я не злюсь.
Он не бил, не унижал, не пропивал пенсию. Он просто исчезал каждый вечер в рюмке, как чебурашка в чемодане. А утром выныривал, завтракал и шел на работу. И так тридцать лет.
Я думаю, он знал, что я не пробивной. Не боец. Из тех, кого жизнь бьет, а они подставляют вторую щеку, потому что лень менять позу.
Квартира — это его прощальный подарок. «Сынок, держи крепость. Внешний мир — говно, я проверил. Сиди здесь, не высовывайся».
Я сижу. Не курю в квартире — балкон для того и придуман. Ипотеки нет. Коммуналка копейки. Денег хватает на пельмени, сигареты и такси до метро в дождь.
Выживание обеспечено. Жизнь — нет.
Вопрос ребром
Я умру.
Не завтра, не через год, но когда-нибудь точно. Сердце, ковид, упадет на голову сосулька — вариантов масса. И что дальше?
Кому достанется этот тихий угол? Государство заберет, будет продавать с торгов. Какой-нибудь риелтор сфоткает мои белые стены и напишет: «Квартира после косметического ремонта, чистый вход, без обременений».
Без обременений. Точно.
Ни долгов, ни жены, ни детей, ни даже кактуса на подоконнике. Идеальный товар. Чистый, как моя совесть. И такой же пустой.
Иногда я думаю: может, завести кота? Но потом представляю: мы с ним лежим на диване, оба толстые, оба ленивые, оба молчим. Он смотрит в стену, я в потолок. И никто из нас не знает, зачем мы здесь.
Коту нужен хозяин. А мне нужен кто-то, кто скажет: «Вставай, хватит лежать, пошли жить».
Такого человека нет в моем телефоне. И в этом доме тоже.
Вместо эпилога
Сегодня суббота. За стеной снова смеются. Молодые, наверное. Переехали недавно, еще не обставились коробками, но уже шумят.
Я прижимаю ладонь к стене. Детский сад, ей-богу. Сорокалетний мужик ворует чужое веселье через гипсокартон.
Они смеются. Я слушаю.
Потом убираю руку. Стена холодная, как банковский счет перед зарплатой.
58 квадратных метров. Один человек. Ноль планов на завтра.
Спасибо, пап.
Ты хотя бы знал, когда остановиться.