Когда мы с Петром достроили баню, я поначалу ходила туда как в маленький праздник. Вечерами, когда двор уже темнел, снег поскрипывал под ногами, я растапливала печь, слушала, как трещат поленья, как шипит вода на каменке. В парилке пахло свежим деревом и берёзовым веником, будто сама тайга въехала к нам во двор. Я сидела на верхней полке, прижималась спиной к тёплой стене и думала: вот, наконец‑то, хоть одно дело мы сделали для себя.
Не для детей, не для работы, не «для гостей». Для себя.
Но радовалась я недолго.
Сначала начала приезжать свекровь. Мирной такой привычкой: суббота — значит, к нам. Она входила, не раздеваясь, с порога спрашивала:
— Ну что, банька готова? Растапливала?
И даже не дожидаясь ответа, шла прямо во двор, уже успевая по дороге позвонить кому‑то:
— Да, у них! Настоящая, на дровах, не то что ваша железная будка.
Через пару недель к ней добавилась её сестра. Потом брат Петра с семьёй. Потом моя двоюродная сестра узнала, потом соседка подслушала разговор у калитки, привела свою родню: «Ну что, они же не жадные, баня всё равно топится».
Каждую субботу наш двор превращался в шумный проходной двор. Машины, хлопанье дверей, смех, детский визг. Хлоп — калитка, хлоп — дверь в дом. Кто‑то обязательно заходил на кухню, заглядывал в кастрюли:
— О, супчик. Мы потом перекусим, да?
Я поначалу улыбалась. Всё‑таки родня, люди близкие. Стояла у окна, смотрела, как они в парилку толпой заходят, как дверь хлопает, как пар вырывается облаком на мороз. Слышала их довольные голоса:
— Вот это да, вот это вы устроились!
А потом начинался следующий акт этого представления. Они выходили красные, мокрые, довольные, по очереди шли в дом «ополоснуться» — и каждый оставлял после себя след: мокрые полотенца на полу, волоски в раковине, мыльные разводы на стенах. На кухне гора посуды, на столе крошки, детские следы по ковру. А я — как тень. Подавала простыни, ставила тазики, бегала с вениками, как банщица на окладе. Только окладом даже «спасибо» не назвать.
Они уезжали ближе к ночи, расталкиваясь в прихожей, наперебой крича:
— Мы в следующий раз тоже приедем, ты печь пораньше растопи, ладно?
Тишина после их отъезда была густой, липкой. Я шла во двор, в баню: там пахло чужими шампунями, дезодорантами, чужими телами. Вода в тазах мутная, на полке раздавленные листья веников, на полу мокрые разводы. Поленья догорают, потрескивают, будто смеются надо мной. Я брала швабру, вёдра и молча всё отмывала. Уже сил не оставалось зайти туда для себя. Для себя времени больше не было.
Однажды я не выдержала и сказала Петру:
— Ты заметил, что мы сами уже месяц как в собственной бане не были?
Он пожал плечами:
— Зато все довольны. Родня же. Нам что, жалко? Всё равно стоит. Раз в неделю протопить — не велика наука.
— Не велика наука, — повторила я, чувствуя, как внутри что‑то сжимается. — Это дрова, вода, электричество, моющие средства. И время. Моё.
Он вздохнул, как будто я ему надоела:
— Ты начинаешь считать копейки. Не красавица.
Я тогда ничего не ответила, но именно в этот момент у меня что‑то щёлкнуло. Я вдруг очень ясно увидела: для него это не наша баня. Это его повод быть хорошим перед всеми. Щедрым, гостеприимным, «не жадным». А я в этом спектакле — молчаливая банщица.
На следующей неделе они снова заявились всей толпой. Я стояла у окна и смотрела, как по двору пробирается свекровь, прижимая к себе пакет с полотенцами, как её сестра тащит тазик, а брат Петра смеётся, подкидывая на руках сына. И поняла, что не хочу снова стоять у печи до поздней ночи, вымывать за ними всё это чужое счастье.
В тот вечер, когда они уехали, я взяла лист плотной бумаги, села за стол и вывела ручкой: «Баня. Пользование — столько‑то рублей за взрослого в час, столько‑то рублей за ребёнка. Полотенца и простыни оплачиваются отдельно. Уборка после себя обязательно. Время фиксируется по часам».
Я долго подбирала слова. Хотелось, чтобы ни к чему не придрались, чтобы было ясно: это не шутка. Суммы я писала не огромные, такие, какие сама бы спокойно заплатила. Не зарабатывала на них, а просто ставила границу.
Утром я приклеила этот лист на дверь бани прозрачным скотчем, прижала ладонью. Бумага шуршала, на морозе клей сразу схватился. Я отступила на шаг и посмотрела. В этом было что‑то детское, как будто я поставила табличку «Частная территория». Но внутри стало чуть легче.
Первой пришла, конечно, свекровь. Вся решительная, как всегда. Уже с калитки крикнула:
— Ты печь растопила? Мы только помоемся и домой!
Зашла во двор, увидела лист на двери и замерла. Я наблюдала из кухни, чуть приоткрыв занавеску. Она подошла ближе, прочитала, потом ещё раз, прищурилась. Я даже через стекло видела, как у неё побелели губы.
Через минуту она влетела в дом.
— Это что такое? — она потрясла в воздухе пальцами в сторону бани. — Ты совсем, что ли?
— Что именно? — я спокойно вытерла руки о полотенце, хотя ладони у меня вспотели.
— Деньги решила с родни брать? За баню? Ты в своём уме?
Я медленно села за стол, чтобы не выдать дрожь в ногах.
— Ты, когда в городскую баню ходишь, ты ведь платишь? — спросила я. — Даже если идёшь с подругой.
— Это другое! — вспыхнула она. — Там чужие люди. А здесь мы. Свои!
— А раз мы свои, — тихо сказала я, — то можно не считать ни моё время, ни наши расходы. Так?
Она замолчала, смотрела на меня тяжёлым взглядом, потом резко отвернулась.
— Я всё Пете скажу, — процедила она. — Пусть он тебя в чувство приведёт.
Пётр вернулся вечером. Лицо у него было мрачное.
— Ты что устроила? — без приветствия спросил он с порога. — Мать в слезах. Говорит, ты её обвинила, будто она на твоей шее сидит.
— Я никого ни в чём не обвиняла, — устало ответила я. — Я просто написала цены. Хочешь — плати, не хочешь — не ходи. Баня — это не только пар, это работа. Которую делаю я.
Он молчал долго. Снял куртку, сел на стул напротив.
— Ты понимаешь, как это выглядит? — наконец сказал он. — Как будто тебе только деньги нужны. С родных.
Я смотрела на него и ловила себя на мысли, что жду от него простых слов: «Я понимаю, что тебе тяжело». Но он говорил о том, «как это выглядит».
— А тебе не кажется, что они пользуются нами? — спросила я. — Они приезжают, потому что удобнее помыться у нас, чем тратить свои деньги в городской бане. Им даже в голову не приходит предложить дрова привезти, веник купить, посуду за собой помыть. Они просто берут, потому что ты им разрешаешь. А я — прилагаюсь.
Он поморщился.
— Ты всё преувеличиваешь, — отмахнулся он. — Люди же не со зла.
— Конечно, не со зла, — сказала я. — Просто по привычке. Потому что им так удобно.
Мы сидели молча. В кухне тихо тикали часы, на плите шипела каша. Я вдруг почувствовала, как пахнет дом: смесь варёной крупы, стирального порошка, чуть влажных досок в прихожей. И поняла: я задохнусь в этом запахе, если ничего не изменю.
На следующую субботу никто не приехал. Ни шумных голосов во дворе, ни хлопков дверей. Снег лежал ровным ковром, двор казался непривычно просторным. Я сама растопила баню. Тихо, не торопясь. Слушала, как трещат дрова, как вода шипит на камнях, как пар густыми клубами обволакивает стены. В парилке пахло только берёзовым веником и смолой. Моей смолой. Моим домом.
Я сидела на верхней полке, чувствовала, как по спине катятся капли пота, как лёгкие наполняет тяжёлый влажный воздух. И вдруг внутри стало и пусто, и спокойно одновременно. Как после грозы.
Я не знала, позвонит ли кто‑нибудь из них ещё когда‑то. Может быть, они будут шептаться на семейных собраниях, рассказывать, какая я жадная, как с родных деньги требую. Может быть, Пётр так и не поймёт, зачем я повесила тот лист. Но в тот момент я точно знала одно: любители лёгкой жизни исчезли не потому, что не могли заплатить. А потому, что за возможность пользоваться мной они платить не хотели.
И это было, наверное, самое честное, что они когда‑либо сделали по отношению ко мне.