Ксения уже не помнила, когда в последний раз чувствовала себя такой счастливой. Платье, которое висело перед ней в узкой примерочной, казалось ей чем-то нереальным — воздушным облаком, спустившимся с небес прямо в этот тесный, заставленный вешалками закуток. Она смотрела на него и не могла наглядеться. Каждая складочка, каждый стежок на этом наряде словно дышали тем самым волшебством, о котором она грезила долгими однообразными буднями. Через несколько дней они с Алексеем станут мужем и женой. Не в кино, не в мечтах — по-настоящему. Будет белый лимузин с лентами и воздушными шарами, будет музыка, гости, тамада, а она, Ксения, будет кружиться в танце в этом невероятном платье с глубоким вырезом на спине и крупной белой розой, пришитой у самого сердца.
Она словно очнулась, с трудом оторвала взгляд от заворожившего её отражения и принялась поспешно стаскивать с себя эту красоту. Ткань зашуршала, послушно освобождая тело, и уже через минуту Ксения стояла перед подругой в привычном повседневном костюме, но всё ещё сияла так ярко, будто её лицо освещали сотни маленьких лампочек.
— Господи, Ксюша, да тебя просто не узнать! — Ира даже всплеснула руками, разглядывая подругу. — Это же не платье, а мечта! Ты выглядишь в нём… ну прямо как настоящая принцесса. Как Диана, честное слово!
Ксения смущённо улыбнулась:
— Принцесса Диана, знаешь ли, особым счастьем в браке не отличалась. Так что, пожалуй, не самое удачное сравнение.
Сотрудница салона, Алла Викторовна, поправила очки и, бросив на Ксению внимательный взгляд, добавила уже мягче:
— Хотя платье, безусловно, очень вам идёт. Покрой удачный, свободный силуэт. Он, знаете ли, отлично скрывает деликатное положение.
Женщина запнулась, подбирая слова, и Ксения, мгновенно смутившись, инстинктивно прижала ладони к округлившемуся животу. Девятый месяц уже давал о себе знать — животик выпирал довольно заметно, хоть и сохранял аккуратные очертания. Но платье действительно творило чудеса: оно словно обнимало фигуру, не сковывая движений, делая положение почти незаметным и при этом каким-то волшебным образом подчёркивая линию талии. Ксения подумала, что над таким нарядом наверняка трудилась самая настоящая фея-чародейка.
— Ну что, берём? — Алла Викторовна сложила руки на груди в ожидании, и голос её приобрёл ту самую сладкую интонацию, которая обычно появляется у продавцов перед выгодной сделкой.
— Конечно, берём! — отрезала Ира, не дав подруге и рта раскрыть. — Даже не сомневайся, Ксюха.
Но Ксения уже смотрела на ценник, и всё её недавнее ликование медленно таяло, как сахарная вата под дождём. Цифры, написанные на маленьком бумажном прямоугольнике, не оставляли места для иллюзий. Такие деньги может позволить себе только настоящая принцесса, а она — обычная девчонка, которая выросла в детском доме и каким-то чудом, вопреки всему, вытянула счастливый билет. Алексей, конечно, работал, но его зарплата инженера была далека от доходов сына управляющего нефтеперерабатывающим заводом. А её собственный заработок и вовсе уходил на текущие нужды да на скромные накопления, которых всё равно ни на что не хватало.
Она молча развернулась, пряча от подруги навернувшиеся слёзы, и снова скрылась за тяжёлой портьерой. Платье, ещё минуту назад такое родное и желанное, теперь лежало на пуфике бесформенной грудой ткани.
— И что скажете? — не унималась Алла Викторовна из-за шторки. — Оформляем покупку?
— Нет, — голос Ксении прозвучал глухо. Она подошла к вешалке с другим платьем — невзрачным, из дешёвого синтетического материала, без всяких изысков. — Возьму, пожалуй, вон то.
Но не успела она сделать и шага, как Ира буквально вцепилась ей в локоть.
— Ксения, ты с ума сошла? Это же мешок, а не платье! — зашептала она горячо. — Ты хоть представляешь, сколько мы искали что-то подобное? А тут такая красота, и сидит идеально!
— Поздравляю вас! — раздалось вдруг за их спинами, и Алла Викторовна, сияя улыбкой профессионального ведущего на корпоративе, протянула Ксении небольшой золотистый купон. — Вы — наш сотый покупатель в этом месяце. Сорокапроцентная скидка на любой товар в салоне.
— Ну вот, видишь? — Ира даже подпрыгнула на месте. — Сам Бог велел брать это чудо! И скидка такая, что грех отказываться. А я, между прочим, тоже не каменная — половину стоимости беру на себя. Считай это моим свадебным подарком.
Ксения перевела взгляд с подруги на купон, с купона на платье, которое снова, как по мановению волшебной палочки, оказалось в руках у проворной Аллы Викторовны. Та уже ловко, почти артистично упаковывала его в прозрачный чехол, аккуратно расправляя кружева.
— Будьте счастливы, — произнесла женщина, застёгивая молнию на чехле, и в её голосе вдруг проскользнуло что-то настоящее, не казённое. Ксения, всё ещё чувствуя лёгкое головокружение от происходящего, молча отсчитала деньги.
Они вышли на залитую солнцем улицу, громко обсуждая детали предстоящей свадьбы. Ира что-то тараторила про фату и туфли, но Ксения слушала вполуха, прижимая к груди драгоценный чехол. И тут они практически нос к носу столкнулись с Алексеем.
Ксения машинально отдёрнула руку с платьем за спину, словно школьница, которую застали за чем-то запретным.
— Привет, невеста! — Алексей улыбнулся, но взгляд его тут же скользнул куда-то за плечо Ксении, пытаясь разглядеть упаковку. — Ну чего прячешь-то? Я бы тоже хотел посмотреть, в чём моя будущая жена будет под венец идти.
— Ни в коем случае! — Ира встала в стойку, раскинув руки, будто защищая не Ксению, а государственную тайну. — Примета плохая, Алексей! Жених не должен видеть платье до свадьбы. Это же бабушки на лавочках знают.
— Ох уж эти бабушкины побасёнки, — Алексей досадливо махнул рукой, но настаивать не стал. Уголки его губ опустились в кислой усмешке. — Ладно, не буду нарушать традиции. Поехали лучше посидим где-нибудь, отметим покупку. Заодно и поговорим кое о чём.
Ксения вопросительно посмотрела на Иру, но та, коротко кивнув подруге, быстро зашагала в сторону метро, то и дело оборачиваясь и приветственно махая рукой. Ксения осталась с Алексеем наедине, и внутри неё вдруг шевельнулось неприятное предчувствие.
— Слушай, а как же твой костюм? — спохватилась она. — Мы же собирались тебе купить. Я там, в салоне, видела такой элегантный, серый в полоску, тебе бы очень…
— Да есть у меня костюм, — перебил Алексей, и в его голосе мелькнуло раздражение. — Какой смысл тратить деньги на то, что уже есть?
— Но свадебного же нет, — Ксения, спотыкаясь на непривычно высоких каблуках, едва поспевала за ним. — Алексей, подожди, ну куда ты так бежишь?
— Костюм он и есть костюм, — бросил Алексей, не оборачиваясь. — На нём же не написано: «свадебный» или «траурный». Ерунда это всё.
Он замолчал и ускорил шаг. Ксения семенила следом, чувствуя, как каблуки предательски вязнут в щелях асфальта, и гадая, чем заслужила эту холодность. Но когда они вошли в ресторан, Алексей словно переключил регистр: взял себя в руки, сделал заказ — быстро, не глядя в меню, — и даже улыбнулся, глядя на неё через стол. Однако взгляд его, когда официант расставил тарелки и удалился, сделался многозначительным и тяжёлым. У Ксении внутри всё сжалось в тугой узел.
— Ты только не обижайся, ладно? — начал Алексей. — Просто обстоятельства сложились так, что в планы пришлось вносить коррективы. Родители… в общем, они отказались идти на свадьбу. Вчера устроили мне грандиозный скандал, я до сих пор отойти не могу.
Ксения почувствовала, как пересохло во рту. Она машинально взяла салфетку, скомкала в тугой шарик и тут же, спохватившись, разгладила обратно.
— И что теперь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Я подумал, — Алексей замялся, подбирая слова, — что не стоит устраивать шоу. Ну сама посуди: сотни гостей, которые половину друг друга не знают, шарики эти дурацкие, конкурсы с туалетной бумагой… У моего одноклассника недавно была свадьба — вроде всё чинно-благородно, ресторан престижный, тамада дорогой, а закончилось банальной дракой. И ведь приличные люди! Я к тому, что лучше отметить тихо, скромно, только самые близкие.
— Тихо и скромно? — Ксения сглотнула, пытаясь осознать услышанное. — Это как?
— Ну, — Алексей развёл руками, — я имею в виду, не сотня человек, а человек пятнадцать. С моей стороны пара друзей, с твоей… ну там, Ира, может, ещё кто-то. Зачем нам эта шумиха?
Он на секунду запнулся и добавил уже мягче:
— И потом, у тебя положение. Вдруг тебе станет плохо, а вокруг сотня человек и тарарам?
— Со мной всё в порядке, — быстро, почти испуганно проговорила Ксения. — Я чувствую себя отлично.
— Вот и я надеюсь, что отлично, — Алексей улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. Он полез во внутренний карман пиджака и выложил на стол два глянцевых билета. — У меня для тебя сюрприз, Ксюш. Это вместо свадебного путешествия, считай. Через три дня вылетаем. Море, солнце, пальмы. Ну как тебе?
Ксения уставилась на билеты. С курорта улыбались счастливые люди с фотографий, неоново-синяя волна омывала белый песок.
— А как же… — она машинально коснулась живота. — Море, самолёт… это не опасно?
— Ты же сама сказала, что с тобой всё в порядке, — лукаво прищурился Алексей. — И потом, это цивилизация, не тайга. Там тоже врачи есть, не переживай. Давай, за нашу свадьбу.
Он поднял стакан с гранатовым соком, и Ксения, чувствуя, как от каждого его слова внутри что-то безвозвратно оседает, как песок на дно перевёрнутых часов, поднесла свой бокал к губам. Сок показался ей терпким и горьковатым одновременно. Она смотрела на Алексея и вдруг с поразительной ясностью осознала, что весь тот волшебный флёр, которым были окутаны последние недели, исчез. Улетучился, как утренний туман, когда встаёт солнце. Больше не было загадочности, не было предвкушения чуда. Остались только билеты на самолёт, разговор о скромном банкете и приторно-кислый сок, который неприятно щипал язык.
— Это будет самая лучшая свадьба, — пообещал Алексей, беря её за руку. — Ты даже не сомневайся.
Ксения быстро моргнула, прогоняя набежавшие слёзы, и выдавила из себя улыбку. Кивнула. Сказать она всё равно ничего не могла — горло сдавило спазмом.
Сама свадьба, вопреки обещаниям жениха, не тянула даже на звание «скромной и уютной». Она была просто никакой. Белый лимузин, который ещё утром казался Ксении воплощением мечты, провёз их по стандартному маршруту: ЗАГС с усталой регистраторшей, маленький старомодный ресторан с облупившейся позолотой на лепнине и официантами, которые передвигались по залу так медленно, будто их наказывали сменами. Весь день Ксения старательно, до боли в скулах, улыбалась, то и дело поправляла подол своего прекрасного платья, ставшего вдруг непривычно тяжёлым, и послушно тянулась к Алексею для поцелуя каждый раз, когда гости начинали скандировать «Горько». Алексей тоже выглядел хмурым. Он пытался шутить, поддерживать разговор, но взгляд его постоянно ускользал куда-то в сторону, словно он мысленно был уже далеко отсюда.
Ксения чувствовала странную раздвоенность. Вокруг звучали тосты, звенели бокалы, кто-то смеялся, но ей казалось, что всё это происходит за толстым стеклом, а она лишь наблюдает со стороны. И вдруг, без всякой видимой причины, память выдернула её из душного ресторанного зала и перенесла в обшарпанную столовую детского дома. Те же фальшивые, натянутые улыбки, те же праздничные столы, накрытые яркими скатертями, которые так нелепо смотрелись на фоне старых деревянных окон, вечно запотевающих от сквозняков. Там, в приюте, все праздники были на одно лицо. Новый год, Восьмое марта, День защиты детей — не имело значения. Всегда одно и то же: конфеты в вазочках, которые потом делили поровну, и ощущение, что этот праздник не для тебя, а для галочки.
Она вдруг остро, до физической боли в груди, вспомнила своих. Веру — тихую, голубоглазую девчушку, которая всегда пряталась за её спину, когда приходили проверяющие из опеки. И Мишку — отчаянного хулигана, который умудрялся находить приключения на абсолютно ровном месте. Ксения невольно улыбнулась, вспомнив, как он однажды выпустил на утреннике целую банку майских жуков, и воспитательницы с визгом носились по залу, пытаясь поймать жужжащих насекомых. Или как лихо он кривлялся у школьной доски, изображая то директора, то физрука. А однажды, поспорив с пацанами, сиганул в сугроб с третьего этажа — все тогда чуть инфаркт не получили, а он отделался лёгким испугом и неделей без сладкого. Уж Мишка точно сумел бы расцветить любой, даже самый унылый праздник.
— Ты чего? — Алексей с недоумением смотрел на неё. Ксения поняла, что рассмеялась вслух.
— Да так, — она смущённо прикрыла рот ладонью. — Вспомнилось кое-что из детства. Не бери в голову.
Вечер наступил незаметно. Гости, уставшие и раскрасневшиеся от выпитого, начали расходиться. Ксения смотрела на опустевшие столики, на недоеденные салаты и остывшие горячие блюда, и ей отчаянно захотелось оказаться где угодно, только не здесь. Алексей подхватил её под локоть и повёл к выходу, кивнув водителю.
— Ничего, — сказал он, пытаясь звучать ободряюще. — Завтра уже улетаем. Забудем эту суету. Поселимся в шикарном отеле, будем валяться на пляже целыми днями, купаться, есть фрукты. Ты вообще видела когда-нибудь море, Ксюш?
Ксения качнула головой:
— Ни разу. Я нигде не была. Даже на речку — и ту нас в детдоме не возили.
Машина остановилась у подъезда. Ксения, не дожидаясь, пока Алексей обойдёт автомобиль, сама выбралась наружу и медленно побрела к двери. Фата, которую она так и не сняла, трепетала на ветру, словно серебристая паутинка, цепляясь за рукава пальто. В свете уличного фонаря она казалась почти прозрачной, и Ксения была похожа на уставшую фею, у которой за спиной остался длинный, утомительный путь.
Она вдруг подумала: а стоит ли ждать завтрашнего дня? Если уж день свадьбы, который должен был стать самым счастливым в её жизни, пролетел серой, бескрылой птицей, то чего ждать от обычного вторника на море?
Дома она, не включая свет, скинула туфли и упала на кровать, даже не разобрав постель. Сил не было ни на что — ни на душ, ни на то, чтобы просто раздеться. Сознание отключилось быстро, провалив её в тяжёлый, без сновидений, сон.
Утро ворвалось в комнату неожиданно резко — не ласковым солнечным светом, а назойливым комариным писком над самым ухом. Ксения отмахнулась, приоткрыла глаза и поняла, что Алексея рядом нет. Из кухни доносилось шипение сковороды и невнятное бормотание телевизионного ведущего.
— Завтрак в постель, как обещал! — Алексей появился в дверях с подносом, на котором дымилась яичница и стояла чашка с кофе. — Вставай, соня. До вылета час с небольшим.
Ксения приподнялась на локтях, собираясь улыбнуться, и в ту же секунду резкая, невыносимая боль скрутила низ живота. Она вскрикнула, хватаясь за простыню, и с ужасом почувствовала, что та под ней становится мокрой, липкой и горячей.
— Что?! — Алексей выронил поднос, и чашка с грохотом разбилась о паркет. — Ксения, что с тобой? Живот? Может, просто скрутило? Ты ела вчера что-то не то?
Он тряс её за плечи, но она почти не слышала его голоса — новая волна боли накрыла с головой, разрывая внутренности изнутри. Ксения попыталась закричать, но из горла вырвался лишь сиплый, сдавленный стон.
Алексей подхватил её на руки, на ходу прикрывая одеялом, и выскочил в коридор.
— Сумку! — прошептала Ксения, цепляясь ногтями за его шею. — Документы… там, на вешалке…
Он сорвал сумку с крючка, толкнул дверь ногой и побежал к лифту. Удача — кабина оказалась на их этаже, двери открылись сразу. Алексей мчался по городу, нарушая все мыслимые и немыслимые правила, сигналил пешеходам, перебегавшим дорогу в неположенных местах, и беспрестанно повторял:
— Держись, Ксюша, слышишь? Держись! Уже почти приехали.
Ксения проваливалась в какой-то густой, вязкий туман. Она почти не чувствовала, как её перекладывали на каталку, не слышала, как врач что-то быстро спрашивал у бегущего рядом Алексея, не видела белых стен и ламп, проплывающих над головой. Только собственное сердце — тяжёлое, гулкое, колотящееся где-то в горле.
Боль неожиданно отступила. На смену ей пришла странная, пугающая лёгкость, будто тело потеряло вес и вот-вот взмоет к потолку. Но длилось это недолго — новый приступ накатил с ещё большей силой, вырывая из горла дикий, нечеловеческий крик.
— Кричи, кричи, милая! — над ней склонилась пожилая акушерка с усталым, но невероятно добрым лицом. — Не молчи, легче будет! Всё идёт хорошо, уже головку видно! Давай, ещё немного!
Ксения собрала остатки сил, напряглась, чувствуя, что сейчас просто потеряет сознание от этой адской боли, и в следующую секунду тишину родильного зала прорезал другой крик — тонкий, звонкий, требовательный.
— Девочка! — акушерка подняла на руках крошечный, извивающийся комочек, и её лицо буквально засветилось от радости. — Слышишь, мамочка? У тебя девочка! Красавица какая!
Ксения увидела свою малышку — крошечную, сморщенную, с мокрыми тёмными волосиками, прилипшими к головке, — слабо улыбнулась и провалилась в спасительную темноту.
Очнулась она уже в палате. Тело было ватным, непривычно лёгким и одновременно чужим. Первые несколько минут Ксения просто лежала, глядя в белый потолок и прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь гулом кондиционера. А потом её словно током ударило: она вспомнила крик, акушерку, маленький комочек в её руках. Дочка! Где её дочка?
С этого момента всё свободное от процедур и осмотров время Ксения проводила в детском отделении. Она, стараясь остаться незамеченной, кралась по длинному коридору, заглядывала в щёлочку двери и подолгу смотрела на спящую Лизоньку. Дочка родилась крупной — почти пять килограммов, пухлощёкая, румяная, с удивительно осмысленным взглядом ясных глаз. Когда малышка спала в своей пластиковой кроватке с прикреплённым к бортику номерком, она иногда издавала во сне забавные звуки, больше всего похожие на тихий, довольный смех.
Медсёстры, застав Ксению у дверей, обычно прогоняли её, строго выговаривая, что матери положено отдыхать. И только одна, та самая пожилая акушерка, которая принимала роды, относилась к её ночным вылазкам с трогательным пониманием.
— Хорошая у тебя девчушка, — ласково говорила она, провожая Ксению обратно в палату. — Крупненькая, спокойная. Есть в ней что-то такое… основательное, что ли. Не капризная. Повезло тебе, мамочка.
— Валентина Ивановна, — Ксения смущённо теребила край больничной рубашки, — можно я ещё чуть-чуть посижу? Я тихо, честное слово. Я только посмотрю.
— Вот выпишут — насидишься ещё, — качала головой акушерка, но голос её смягчался. — Детишки — они же знаешь как? И радость, и усталость бесконечная. Только прижмёшь к себе — и вроде все тяготы забываются. А что это, кстати, отец твой к нам не заглядывает? Внучку проведать?
Ксения опустила глаза и замолчала на мгновение.
— Нет у меня родителей, — наконец выговорила она. — Сирота я. Папа с мамой погибли, когда мне и года не было, — мотоцикл, авария… Бабушка меня потом растила, но и её скоро не стало. С семи лет я в детском доме. Так что встречать меня, Валентина Ивановна, кроме Ирки, и некому.
После этого разговора пожилая акушерка словно взяла над Ксенией негласное шефство. Каждую свою смену она приносила то домашний пирожок, то яблоко, то баночку йогурта — «для кормящей мамы полезно». Они подолгу разговаривали в холле, пока Валентина Ивановна украдкой поглядывала на часы, боясь, что главврач заметит её отсутствие. Ксения корила себя, что отвлекает женщину от работы, но отогнать от себя это тёплое, почти материнское внимание была не в силах.
И вот однажды, когда доктор в очередной раз вызвал Валентину Ивановну к себе, та невольно подслушала его разговор с Алексеем. Ксения кормила Лизоньку, когда за окном послышались торопливые, тяжёлые шаги, а следом — резкий стук каблуков Валентины Ивановны, которая обычно передвигалась по коридору почти бесшумно. Акушерка влетела в палату, не постучавшись, что было на неё совсем не похоже, и Ксения, вздрогнув, едва не выпустила из рук бутылочку.
— Там это… — Валентина Ивановна перевела дух, прижимая ладонь к груди, и лицо её, обычно приветливое и спокойное, сделалось серым, точно старая наволочка. — Я сейчас мимо кабинета проходила, а дверь неплотно прикрыта. Твой Алексей с нашим Борисом Алексеевичем разговаривают. Я, конечно, не нарочно, но слово за слово…
— Что случилось? — Ксения осторожно переложила задремавшую дочку в кроватку и подалась к акушерке, чувствуя, как холодок пробегает по спине, от затылка до самых пят.
Валентина Ивановна оглянулась на дверь, словно за ней кто-то мог стоять, потом схватила Ксению за руку и буквально потащила в конец коридора, в туалетную комнату. Задвинув щеколду и подперев дверь забытым кем-то табуретом, она выдохнула и заговорила уже почти шёпотом:
— Я толком и не поняла, — женщина досадливо поморщилась, будто ругая себя за невнимательность. — Бумаги какие-то, развод, отказ… Говорили про отказ от ребёнка. Ты, Ксюшенька, вот что запомни: что бы муж тебе ни принёс на подпись — даже не смотри, сразу отказывай. И бежать тебе отсюда надо, пока не поздно.
Ксения почувствовала, как подкашиваются ноги, и тяжело опустилась на стоявший в углу стул. В груди разлилось что-то тяжёлое, ледяное, мешающее дышать. Алексей. Тот самый Алексей, который клялся ей в любви всего несколько недель назад, обещал быть рядом и в горе, и в радости, до самого конца. Неужели это всё была ложь? Спектакль, разыгранный для наивной девчонки из детдома?
— А ребёнок? — Ксения вскочила, вцепилась побелевшими пальцами в крахмальный халат акушерки, и голос её сорвался на отчаянный шёпот. — Что мне теперь делать, Валентина Ивановна? Некуда мне идти, понимаете? Совсем некуда.
Валентина Ивановна медленно, успокаивающе провела ладонью по её волосам, заправляя выбившуюся прядь за ухо, и впервые за всё время Ксения увидела в её глазах не просто участие, а что-то похожее на материнскую твёрдость.
— Ко мне пойдём, — сказала женщина негромко, но так, будто отрезала. — У меня хоть и малогабаритка, но угол найдётся. Завтра утром я тебя незаметно выведу, а сегодня — ни виду, ни намёка. Ступай в палату, ложись и веди себя как обычно. Пусть думает, что ты ничего не знаешь.
Она развернулась, отодвинула табурет и, не оглядываясь, зашагала по длинному больничному коридору. Ксения смотрела ей вслед, пока прямая спина не скрылась за поворотом, а потом вернулась к себе, уткнулась лицом в подушку и разрыдалась — беззвучно, чтобы никто не услышал, чтобы никто не пришёл и не спросил, что случилось.
— Соколова, к вам пришли, — санитарка заглянула в палату, даже не потрудившись постучать, и Ксения, быстро отерев мокрые щёки тыльной стороной ладони, заставила себя подняться.
Алексей ждал в холле возле огромного фикуса в кадке. Он нервно крутил в руках зонт, с которого всё ещё стекала вода, и при виде жены попытался изобразить на лице участие, но вышло неубедительно — уголки губ дёргались, взгляд ускользал куда-то в сторону, на мокрый пол.
— Ты чего такая убитая? — спросил он, и в голосе его сквозило плохо скрываемое раздражение. — Случилось что?
Ксения молча опустилась на диван у стены и уставилась в одну точку перед собой. Ждать пришлось долго — Алексей мялся, переступал с ноги на ногу, шумно вздыхал и всё никак не решался начать. Наконец он глубоко вдохнул, словно перед прыжком в холодную воду.
— Вижу, ты всё знаешь, — выдавил он. — Не смотри на меня так. Я тут вообще ни при чём. Это отец, понимаешь? Отец настоял. Я не хотел, но ты же знаешь моего отца — с ним бесполезно спорить. В общем, мы разводимся.
— А ребёнок? — перебила Ксения, и голос её прозвучал на удивление ровно, будто не её, а чужой.
Алексей порылся в объёмистой папке, которую держал под мышкой, и протянул ей лист бумаги, мелко исписанный канцелярским шрифтом.
— Подпиши, — попросил он, стараясь не встречаться с ней взглядом. — Это отказная. Просто формальность, ничего личного.
Ксения взяла лист, пробежала глазами по строчкам и, не говоря ни слова, протянула обратно.
— Я эту бумагу не писала, — тихо сказала она. — И подписывать не буду. Это же подлог, Алексей. Ты понимаешь, что это подлог?
— Это выгодная сделка, — он повысил голос, пытаясь перекричать собственные сомнения. — Три миллиона, Ксения. Ты получишь за это три миллиона. Таких денег ты нигде не заработаешь.
— От тебя? Или от твоего отца?
Ксения вырвала злополучный лист из его пальцев и с силой разорвала пополам, потом ещё раз, и ещё, пока мелкие клочки не посыпались на кафельный пол, словно крупные снежные хлопья.
— Какой же ты подлый, — выдохнула она, и в голосе её смешались боль и брезгливость. — Чтоб вам пусто было. Всем вам.
Она резко развернулась, собираясь уйти, но Алексей схватил её за локоть и рывком развернул к себе. Лицо его исказилось — куда-то исчезла напускная вежливость, уступив место чему-то злому, хищному.
— Дура, — прошипел он сквозь зубы. — Думаешь, раз порвала бумажку, всё кончено? Я всё равно заберу дочь, слышишь? Найду и заберу. Ты меня совсем не знаешь, Ксения.
Она не стала отвечать. Вместо этого размахнулась и с силой ударила его по щеке — так, что на скуле проступило красное пятно, оттолкнула и бросилась прочь, не разбирая дороги. Алексей кричал что-то вслед, но слова тонули в шуме крови, пульсирующей в висках.
Остаток дня и всю ночь Ксения просидела в палате, не смыкая глаз. Она боялась, что Алексей вернётся, выломает дверь, отнимет Лизу, и никто — ни врачи, ни санитарки, ни даже Валентина Ивановна — не посмеет ему помешать. Но он не пришёл.
Утром, едва рассвело, Валентина Ивановна, закончившая свою последнюю смену, вывела её через служебный вход. Ксения прижимала к груди дочку, завёрнутую в старое байковое одеяло, и боялась оглянуться. Город просыпался медленно, нехотя, троллейбусы лязгали дверями, где-то далеко сигналила машина. А Ксении казалось, что за каждым углом её поджидает Алексей — с папкой, полной бумаг, и холодным, расчётливым взглядом.
Валентина Ивановна жила в старом кирпичном доме недалеко от вокзала. Маленькая квартирка на пятом этаже пропахла нафталином и сушёной мятой, но Ксении это жильё показалось самым надёжным убежищем на свете. Ей выделили небольшую комнатушку, где едва помещались раскладной диван, детская кроватка и старенький платяной шкаф. Там она и прожила несколько месяцев — тихо, почти незаметно, как мышь, боящаяся высунуть нос из норы.
Ксения перекрасила волосы в тёмно-каштановый, обрезала их почти под каре и купила на рынке дешёвые очки с затемнёнными стёклами. На улицу она выходила только с наступлением сумерек, быстро, почти бегом, и всякий раз, завидев высокую мужскую фигуру, сворачивала в ближайшую подворотню. Но Алексей не появлялся. Ни через месяц, ни через два. Постепенно страх отступил, уступив место усталости и глухому, въевшемуся в сердце равнодушию.
Валентина Ивановна тем временем вышла на пенсию и теперь целыми днями возилась с Лизонькой — купала, кормила с ложечки, читала на ночь потрёпанные книжки со сказками. Ксения смотрела на них и чувствовала, как внутри понемногу оттаивает что-то, сжавшееся в ледяной комок в тот самый день, когда она разорвала отказную.
Работу она нашла быстро — в маленькой привокзальной забегаловке, где пахло пережаренным маслом и дешёвым кофе, а посетители редко задерживались дольше, чем на пятнадцать минут. Ксения убирала со столов, мыла посуду, иногда подавала чай и чебуреки, и постепенно привыкла к этой однообразной, утомительной жизни, в которой почти не осталось места для надежды.
В тот хмурый осенний день за окном моросил нудный, надоедливый дождь. Ксения, как обычно, собирала со столов грязную посуду, когда в зал вошёл мужчина — высокий, чуть прихрамывающий на правую ногу, в тёмном плаще, с которого стекали крупные капли. Он долго разглядывал витрину с выпечкой, потом обернулся, и Ксения машинально скользнула по нему взглядом — и замерла.
— Девушка, будьте добры, — мужчина чуть наклонил голову, разглядывая ценники, — два чебурека, если можно. И чай с лимоном. Покрепче.
Ксения кивнула, разогрела чебуреки, наполнила стакан до краёв, поставила всё на поднос. Руки слегка дрожали, когда она подходила к его столику.
— Знаете, — неожиданно произнёс он, принимая заказ, — кого-то вы мне удивительно напоминаете. Прямо вылитая… — он запнулся, всматриваясь в её лицо внимательнее, и вдруг хлопнул ладонью по столу, да так, что подпрыгнула ложечка в стакане. — Ксюха! Ты, что ли?
Стакан опрокинулся, горячий чай растёкся по клеёнке, но Ксения даже не заметила этого.
— Мишка? — выдохнула она, и голос её прозвучал глухо, как сквозь толстый слой ваты. — Мишка, это правда ты?
— Я, — он широко улыбнулся, и в этой улыбке вдруг мелькнуло что-то до боли знакомое, из той, другой жизни, которая осталась за высокими заборами детского дома. — А ты чего такая… — он сделал неопределённый жест рукой, очерчивая её новую причёску, очки, потрёпанный форменный фартук. — В общем, я тебя сразу узнал. Сразу, как только ты подошла.
— И я… я тоже, — Ксения смущённо убрала со стола мокрую салфетку, промокнула чай. — Только не сразу. Ты очень изменился.
— Да и ты не та Ксюха, что на уроках под партой записки с пацанами передавала, — рассмеялся Михаил. Он откинулся на спинку стула, потёр коротко стриженный затылок. — Слушай, а ты тут, значит, работаешь? Я вообще по делам приехал, в командировку. Следователем теперь работаю, представляешь?
— Следователем? — Ксения присела напротив, не в силах оторвать от него взгляда. — Никогда бы не подумала. Ты же в школе двойки по математике собирал.
— Ну, математика математикой, а вот логика у меня всегда хорошо работала, — Михаил откусил чебурек, поморщился — видимо, обжёгся. — Слушай, я сегодня в наш детдом заезжал. Хотел воспитателей навестить, Петровну там, Семён Семёныча… А их уже никого нет. Все разъехались, кто на пенсии, кто вообще в другой город. И ремонт теперь там, стены покрасили, мебель новую поставили. А всё равно как-то не так. Пусто, что ли.
Он рассказывал, а Ксения смотрела на него и пыталась отыскать в этом взрослом, уверенном мужчине того самого Мишку — вихрастого, вечно возбуждённого, с ободранными в драках костяшками пальцев. И почти не находила. Только глаза остались прежними — живые, цепкие, с хитринкой.
— А ещё я в армии успел послужить, — Михаил отложил недоеденный чебурек. — После училища завербовался, года два оттрубил. Даже на Ближний Восток съездил, по контракту. Там меня, правда, немного зацепило, — он похлопал себя по бедру, — но в целом ничего, жить можно. Зато мир посмотрел.
— Ну и как тебе мир? — спросила Ксения, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, словно плохо накрахмаленная простыня.
— Везде одинаково, — махнул рукой Михаил. — Люди везде люди, проблемы у всех одни и те же. Ты мне лучше вот что скажи, — он вдруг подался вперёд, и взгляд его сделался острым, пронзительным. — Чего это ты из яркой рыжей брюнеткой заделалась? И лица на тебе нет. Случилось что-то?
Ксения резко поднялась, едва не опрокинув стул, и шагнула в сторону подсобки.
— Ксюх, постой, — Михаил догнал её у самой двери, тронул за локоть. — Я же вижу, что неладно. Ты только скажи, может, помочь чем? Я тут ещё на неделю задержусь, так что… — он вытащил из кармана смятую салфетку, нацарапал шариковой ручкой номер, сунул ей в ладонь. — Позвони, если надумаешь поговорить. В любое время, слышишь?
Он положил на стойку мятую купюру, забрал остывший чай и вышел под дождь. Ксения смотрела, как его фигура растворяется в серой пелене, и чувствовала, как слёзы медленно ползут по щекам. Ах, если бы он появился раньше, каких-нибудь полтора года назад. Если бы тогда, когда она ещё выбирала между ним и ухаживаниями красивого, уверенного в себе Алексея, он не исчез бы так внезапно, уехав в никуда без объяснений. Ведь могло бы всё сложиться иначе. А теперь — поздно. Теперь у неё дочь, бывший муж, который однажды уже обещал забрать Лизу, и это прошлое, как ржавый якорь, тянет её на дно, не давая выплыть к свету.
Валентина Ивановна! — Ксения скинула промокшие туфли в прихожей, повесила пальто на крючок. — Я пришла, ставьте чайник!
Тишина. Ни шаркающих шагов, ни привычного звяканья чашки о блюдце. Только Муся, коротконогая толстая кошка, жалобно мяукнула из темноты и потёрлась о ногу. Холодильник на кухне мерно гудел, перерабатывая электричество в холод, и этот звук показался Ксении неестественно громким в пустой, вымершей квартире.
— Валентина Ивановна? — позвала она снова, уже тише, чувствуя, как внутри разрастается липкий, холодный ужас.
Она распахнула дверь в свою комнату. Кроватка Лизы была пуста. Бельё смято, одеяльце валяется на полу, а маленькая плюшевая собачка, с которой дочка никогда не расставалась, сиротливо притулилась к стенке.
Ксения осела на пол, прямо у порога, и уставилась в одну точку невидящим взглядом. Плакать не получалось — слёзы кончились ещё там, в роддоме, когда она рвала на мелкие кусочки отказную. В голове было пусто и звонко, как в пересохшем колодце.
«Позвони, если надумаешь поговорить», — всплыл откуда-то из темноты голос Михаила.
Ксения заставила себя подняться, нашарила в кармане пальто смятую салфетку. Руки плохо слушались, пальцы то и дело соскальзывали с кнопок телефона.
— Алло, — ответили почти сразу, и от этого короткого слова ей стало чуточку легче дышать. — Ксюха? Ты?
— Пропала, — выдавила она, и голос её прозвучал глухо, как из бочки. — Её нет, Миша.
— Не слышно ничего, ты где? — он почти кричал в трубку. — Кто пропал? Ксения!
— Лиза пропала, — выдохнула она. — Дочка.
— Адрес говори! Я сейчас приеду.
Ксения назвала адрес, но сразу после этого телефон выскользнул из ослабевших пальцев и упал на пол. Она свернулась калачиком, обхватила колени руками и закрыла глаза. Где-то вдалеке, сквозь ватную пелену беспамятства, пробивался настойчивый звонок в дверь, но у неё не было сил подняться и открыть.
Михаил ворвался в квартиру через двадцать минут — взъерошенный, запыхавшийся, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. Он подхватил Ксению с пола, усадил на диван, заставил выпить воды, и она, запинаясь, пересказывала ему всё — короткую историю своего замужества, свадьбу, которая не принесла счастья, подлог с отказной, побег и месяцы, проведённые в этой комнатке, как в осаждённой крепости.
Михаил слушал молча, хмурился, иногда кивал, а под конец, когда она замолчала, глядя в стену, невесело усмехнулся.
— Вот вышла бы за меня тогда, — сказал он тихо, почти про себя, — никаких бы проблем не было. Ладно, — он поднялся, одёрнул куртку, — поехали в участок. Чем раньше заявление напишем, тем лучше. Давай, Ксюха, поднимайся.
Он протянул ей руку, и Ксения, помедлив мгновение, вложила свою ладонь в его. Их лица оказались совсем близко, и она почувствовала его дыхание — горячее, сбивчивое. Быстро отвернулась.
— Иду, — сказала она отрывисто. — Подожди в прихожей.
— Я же вам русским языком объясняю: он её забрал! — Валентина Ивановна почти наполовину высунулась в окошко дежурной части, тряся перед равнодушным сержантом трясущимся кулаком. — Прямо из дома, средь бела дня! Толкнул меня, вырвал ребёнка и увёз! Вы понимаете, что это похищение?
— Женщина, не волнуйтесь так, — сержант зевнул, прикрывая рот ладонью, и лениво полистал амбулаторную книгу. — Заявление пишите, бумагу дадут. Вон ручка лежит, вон бланки.
— Да что толку от ваших бланков! — Валентина Ивановна хлопнула ладонью по пластиковому козырьку, и сержант вздрогнул, уронив авторучку. — Я вам говорю: ребёнка украли! Меня толкнули, я упала! А он, гад, сел в машину и уехал! Вы слышите меня?
— Слышу, — спокойно ответил сержант, наклоняясь за ручкой. — Девочка, пять месяцев. Отец забрал. Отца знаете? Фамилия, имя?
— Алексей! — выпалила Валентина Ивановна. — Алексей, фамилию не помню, но он…
— Так, — сержант вздохнул с видом человека, у которого только что отняли последнюю надежду на спокойное дежурство. — Значит, отец забрал. А вы, извиняюсь, кем ребёнку приходитесь?
Валентина Ивановна отшатнулась от окошка и побледнела так, что веснушки на её носу, обычно почти незаметные, выступили яркими рыжими пятнами. Она открыла рот, но ни одного звука не смогла выдавить из пересохшего горла.
И тут входная дверь отделения распахнулась, и в тамбуре, отряхивая зонт, появилась Ксения. Рядом с ней, чуть прихрамывая, шагал высокий мужчина в тёмном плаще. Валентина Ивановна, забыв о сержанте, бросилась к ней.
— Ксюшенька, — зашептала она, хватая её за руки, — они не хотят заявление принимать. Говорят, раз отец — значит, не похищение. А я ведь как мышь, я же осторожничала, а он приехал и сразу к двери… Я не удержала, прости меня, Христа ради…
Ксения молча кивнула, высвободила ладонь и коротко, вполголоса, назвала Михаилу адрес бывшего мужа. Тот кивнул, бросил на сержанта тяжёлый взгляд и процедил сквозь зубы:
— С тобой, сержант, мы ещё разберёмся. А вы, — он повернулся к Ксении, — поезжайте домой и ждите. Я всё улажу.
Ксения подхватила всё ещё дрожащую Валентину Ивановну под руку и вывела на улицу, в мокрый, светящийся огнями вечер.
Часы в гостиной пробили двенадцать. Валентина Ивановна, выпив валерьянки, наконец уснула, укрывшись старым шерстяным платком. Ксения сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела на дорогу. Фары проезжающих машин выхватывали из темноты мокрый асфальт, мусорные баки у соседнего подъезда, облезлую кошку, перебегающую улицу. Каждый раз, когда свет фар скользил по фасаду, сердце Ксении пропускало удар, но машины проезжали мимо, и темнота снова смыкалась, густая, как кисель.
К трём часам ночи она перестала всматриваться в поток и просто сидела, привалившись щекой к холодному стеклу. Мысли путались, цеплялись друг за друга, расползались, как тараканы по кухне. А если он не вернётся? Если Михаил не смог ничего сделать? Если Алексей увёз Лизу так далеко, что её никогда не найдут?
Хлопнула дверца машины. Ксения соскочила с подоконника, ударилась коленом о журнальный столик и, не чувствуя боли, бросилась к выходу.
— Тише ты, — Михаил едва успел подхватить её на лестничной клетке, чтобы она не сбила его с ног. — Спит она, спит. Не разбуди.
Он осторожно передал ей тёплый, тяжёлый свёрток, и Ксения, прижимая дочку к груди, наконец позволила слезам течь свободно, не сдерживая их. Лиза пахла молоком и сном, её крошечные пальчики сжались в кулачки, и она даже во сне хмурилась, словно сердилась на весь этот длинный, наполненный тревогой день.
— Заходи, — Ксения отступила в квартиру, пропуская Михаила. — Там сумка у тебя какая-то…
— Деньги, — Михаил поставил на пол объёмистую спортивную сумку и, кряхтя, расстегнул молнию. — Три миллиона. Клочок с паршивой овцы, как говорится.
Ксения отшатнулась, прижимая Лизу ещё крепче, и с отвращением отодвинула сумку ногой.
— Ты что, с ума сошёл? — голос её дрогнул от обиды. — Зачем ты их взял? Я не притронусь к этим деньгам, слышишь?
— Не кипятись, — Михаил примиряюще поднял ладони. — Это не отступные, это я настоял. Считай, компенсация морального вреда. Он больше никогда не подойдёт ни к тебе, ни к Лизе, я его прижал так, что не отмажется. А деньги… ну, пригодятся, не выкидывать же.
Он шагнул к ней, осторожно, боясь спугнуть, и обнял — сначала несмело, потом крепче, чувствуя, как она вздрагивает и постепенно расслабляется в его руках.
— То есть теперь я свободна? — спросила Ксения, поднимая на него заплаканные глаза.
— Ну, — Михаил улыбнулся, — это как посмотреть. Я, например, от тебя теперь точно не отстану. Так что считай, что не очень.
Он притянул её к себе, целуя в висок, в мокрую щёку, в уголок губ, и только писк спросонья Лизы заставил их отстраниться друг от друга.
Свадьбу играли в том же маленьком ресторанчике, где Ксения когда-то сидела с Алексеем, слушая про отмену пышного торжества и глядя на билеты к морю. Только теперь всё было иначе.
Валентина Ивановна сидела во главе стола, одетая в нарядное платье в цветочек, которое специально купила для этого дня, и то и дело промокала глаза кружевным платочком. Ира, Ксенина подруга, щебетала без умолку, подливая гостям шампанское, и то и дело порывалась сфотографировать молодожёнов на свой новый телефон. Даже несколько бывших коллег Михаила по следственному отделу заглянули на огонёк, правда, ненадолго — поздравили, выпили по рюмке и засобирались обратно на дежурство.
— Вот ведь как жизнь поворачивается, — Валентина Ивановна встала, дождавшись, когда стихнут разговоры, и подняла бокал. — Я тридцать лет в роддоме проработала, тысячи младенцев на руки приняла. А своих так и не случилось. Думала, уж на старости лет так и останусь одна-одинёшенька, с кошками да с телевизором. А теперь, глядите-ка, — она перевела взгляд на Ксению, сидевшую рядом с Михаилом, и голос её дрогнул от сдерживаемых слёз, — и дочка у меня появилась, и внучка. Мишенька, ты уж береги их, ладно? Они у нас обе — сокровище.
Михаил поднялся, поправил непривычно тугой воротничок рубашки и серьёзно, почти по-военному кивнул.
— Обещаю, Валентина Ивановна. После всего, что было… — он запнулся, подбирая слова, и махнул рукой. — Да ладно, нечего прошлое ворошить. Будет у них всё хорошо, это я вам гарантирую.
Ксения тихонько потянула его за рукав, и он послушно опустился на стул.
— Ну вот, — проворчал он, — только разошёлся, а ты меня осадила. Я же ещё столько всего хотел сказать!
— В другой раз скажешь, — Ксения положила голову ему на плечо, чувствуя, как отступает куда-то далеко-далеко вся та боль, что копилась в ней долгие месяцы. — Миш, — сказала она негромко, — а давай на море съездим? Я ведь там никогда не была. Честное слово, ни разу в жизни.
Михаил осторожно поправил фату, которая сползла набок, и сбившуюся прядь её волос — теперь снова ярко-рыжих, как в детстве.
— Да хоть завтра, — легко согласился он. — Мне, кстати, и правда отпуск давно пора взять. А то всё дела, дела…
Он замолчал, глядя куда-то поверх её головы, на чахлую пальму в кадке, стоявшую в углу ресторана. И вдруг ему почудилось, что это не пальма, а настоящий океанский берег, белый песок, тёплая ласковая вода и рядом она, Ксюха, которую он когда-то, пятнадцать лет назад, испугался потерять и поэтому уехал, даже не попрощавшись. А теперь — теперь всё будет по-другому. Теперь он никуда не уедет.