В зеркале — мужик, которого я не нанимал. Отекшее, небритое лицо, взгляд человека, который только что узнал, что кофе кончился, а магазин уже закрыт. Мне 39. Через месяц 40. Или через год. Я перестал следить за этим цирком.
Раньше я писал тексты. Хорошие, плохие — неважно. Они просто были. Я садился и из головы вываливалось полторы тысячи слов, и это не требовало усилий, как дыхание. Сейчас я пишу этот текст на автомате, потому что даже дыхание приходится контролировать. Иначе просто забудешь выдохнуть.
Музыку я еще делаю. Заливаю ролики на ютуб, где меня смотрят 47 человек, половина из которых — боты Гугла. Никто не комментирует, не ставит лайки. Идеально. Я создаю контент в абсолютный вакуум, как писатель-фантаст, который отправляет рукописи в черную дыру. Звучит пафосно, но на самом деле я просто не умею больше ничего.
Бессонница — моя единственная постоянная девушка. Она приходит каждый вечер, ложится рядом и не дает спать до трех ночи. Мы давно смирились друг с другом. Я читаю, она смотрит в потолок. Иногда меняемся ролями. Под утро я вырубаюсь на час, потом просыпаюсь, как от удара током. И так двадцать лет подряд.
Знаете этот мем, где человек просыпается и говорит: «Какой прекрасный день, надеюсь, ничего не случится»? Я так ни разу в жизни не просыпался. Мое утро начинается с мысленного сканирования организма: где болит, что отваливается, можно ли сегодня просто не вставать.
Я, кстати, вешу 96 килограммов. Похудел на два. Специально меньше жру, чтобы к лету войти в форму, которую лето отменит. Потому что я могу просто не дожить до июля. Ирония: последние три месяца я питаюсь как человек, который собирается на пляж, но при этом искренне верит, что ядерная война случится в мае.
Пельмени. Сосиски. Яичница. Три кита моей гастрономической депрессии. Я готовлю это на автомате, жую без вкуса, чувствуя себя старым холодильником, который гудит просто по привычке.
В магазин сходить — это квест. Я выхожу из дома, иду 200 метров до ларька, беру тот же набор продуктов и возвращаюсь. На это уходит полчаса жизни. Полчаса, в течение которых я должен делать вид, что у меня есть цель. Что я не просто перемещаю массу тела в пространстве, а выполняю важную миссию. На обратном пути пакет режет пальцы, и я думаю: «Вот она, настоящая боль. Не экзистенциальная. Обычная. От ручек пакета».
Потом прихожу домой, кладу продукты в холодильник и понимаю, что есть все равно не хочется.
Иногда я фантазирую о студентке. Вы представляете эту картину? Ко мне, мужику с мешками под глазами и футболкой, купленной в 2014-м, приходит жизнерадостная девушка, которая говорит: «А давай я вытащу тебя из этой квартиры!» Я смотрю на нее уставшими глазами, в которых написано «детка, я даже из постели себя вытащить не могу», и вежливо отказываюсь. Потому что на объяснения, почему я не хочу «жить полной жизнью», уйдет слишком много сил. А у меня этих сил — ровно на яичницу и скролл ленты.
Деньги у меня были. Я их тратил на вещи, которые умирали быстрее, чем я доносил их до кассы. Телефон, новый ноутбук, дорогие наушники. Проходит неделя — и это просто предметы. Мусор. Еще один слой пыли на полке «я-думал-это-сделает-меня-счастливее».
Сейчас деньги просто лежат. Мне не нужно ничего, кроме еды и интернета. Скоро придется завещать квартиру. Это мой последний жест в пустоту — передать недвижимость кому-то, кто, может быть, оценит ее больше, чем я. Главное — уйти не внезапно, чтобы пельмени в морозилке не пропали. Вот такой уровень трагедии. Не «прощай, мир», а «выключи, пожалуйста, свет и проверь, закрыт ли кран».
Детство было странным временем. Я бегал по улице, чувствуя ветер, и мне было офигенно просто от того, что я существую. Никакой гедонистической беговой дорожки, никакой гонки за призрачными достижениями. Ты просто бежишь, и это счастье.
Куда это делось? Я серьезно спрашиваю. Кто забрал этот пакет с эйфорией и подменил на постоянное, тягучее «все бессмысленно»? Это был обмен без моего ведома. Я не подписывал договор.
Знаете, что самое смешное в моей ситуации? Я не могу даже нормально ныть. Потому что у кого-то реально хуже. Кто-то пашет на трех работах, ненавидя каждую секунду, но тянет семью, кредиты, ипотеку. А я просто устал от безделья. Устал от тишины. Устал от слишком большого количества свободного времени, которое трачу на доказательство самому себе, что все плохо.
Это усталость не от перегрузок. Это усталость от недогрузок. Когда ты как компьютер, который включен, но на нем ничего не запущено. Просто гудит, греет воздух, жрет электричество. Можно выключить. Но рука не поднимается нажать кнопку. А вдруг придет задача? Вдруг что-то изменится?
Ничего не изменится. Я это знаю. И вы это знаете.
Моя жизнь — книга, которую я бросил на середине. Сюжет провис, герой вызывает раздражение, диалоги — сплошной внутренний монолог о том, как все надоело. Редактор умер, издательство закрылось, читатели разошлись. Осталось только аккуратно, без суеты, поставить том на полку и выключить свет.
Но свет горит. В розетке напряжение, в холодильнике пельмени, в голове — этот бесконечный, заевший трек. Я пишу текст, который никто не прочитает так, как я хочу. Делаю музыку, которую никто не услышит. Живу жизнь, в которой сам себе стал зрителем, причем невнимательным, отвлекшимся на телефон.
Наверное, я все-таки пойду сделаю яичницу. Или не пойду. Еще подумаю. Время тянется, как сопли в детском саду. Я никуда не спешу. Потому что финал известен, титры готовы, осталось только дождаться, когда закончится пленка.
А она все не заканчивается.
Дубль пятьсот сорок первый. Мотор. Тишина. Я сижу на кухне, смотрю в окно, за которым темнота, и думаю: «А ведь в детстве я боялся темноты. Теперь я в ней живу. И знаете, ничего. Привык».
Как привыкаешь к шуму в ушах, к скрипу половиц, к тому, что кран капает, а чинить бессмысленно — все равно через год менять.
Я починю. Потом. Когда будет настроение. Когда проснусь бодрым. Когда придет та самая гипотетическая студентка и скажет: «У тебя вода заливает соседей, вставай, мужик».
Я встану. Обязательно.
Но не сегодня.