«Куда подевались наши продукты?!» — вырвалось у меня наболевшее.
«Какие еще наши продукты?» — Коля недоуменно заморгал, словно пытаясь протереть затуманенное зрение.
Я не стала объяснять, схватила его за рукав и оттащила в прихожую, где воздух казался менее пропитанным недопониманием.
«Ты видел стол?» — прошипела я, вкладывая в этот шепот всю горечь разочарования.
«Ну, видел. И что с ним не так?» — бросил он, даже не пытаясь понять напряжение в моем голосе.
«Картошка, Коля!» — воскликнула я, чувствуя, как слова вырываются с силой обрушившегося водопада. — «Там отварная картошка, соленые огурцы да помидоры. И капуста. Все!»
«И что?» — Коля, казалось, окончательно запутался в моих претензиях. — «Мама так привыкла…»
«А где, позволь спросить, осетрина?» — мой голос дрогнул от возмущения. — «Где икра? Где французский сыр?»
Он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, внезапно заговорившего на суахили посреди обыденного, будничного разговора.
«Марин, ну… хозяйке виднее,» — заметил он, словно эта простая истина была откровением, способным разрешить все мои терзания. — «Это же ее дом.»
И ушел. Просто ушел, оставив меня наедине с горой непонимания, его шаркающие, клетчатые войлочные тапки, подаренные матерью еще в прошлый приезд, казались символом его нежелания вникать в суть моих претензий.
Настало время пояснить. Мы прибыли к свекрови, что обитала в четырехстах километрах от нашего дома, и вручили ей три объемных сумки с яствами. Повод был неоспоримо весомым: в сей день свекру, отошедшему в иной мир пять лет назад, царствие ему небесное, исполнилось бы семьдесят пять. Зинаида Петровна собирала семью, и я, разумеется, пожелала внести свою скромную лепту.
Мы везли ей осетрину холодного копчения, икру красную, крупнозернистую, благородные сыры, в том числе и с изумрудной плесенью, греческие оливки, тончайший хамон…
И вот настал миг созерцания стола. Скатерть, украшенная нежными розочками, тарелки с изысканным золотым ободком, приборы, разложенные с безупречной точностью. А посреди всего этого великолепия – кастрюля. И в ней – картофель.
Рассыпчатый, с ароматным укропом, источающий обворожительный пар. И множество банок. Банки, банки, банки – огурцы, помидоры, квашеная капуста, лесные грибы… Все свое, все домашнее, все исполненное истинной прелести. Но где же наши привезённые дары?
Зинаида Петровна, воплощение радушия в нейлоновой блузке, украшенной брошью-ласточкой, сидела во главе стола, озаряя родню и соседей лучезарной улыбкой. "Угощайтесь, милые, угощайтесь!" – её голос разливался, словно мёд, "Картошечка наша, с грядки огурчики – всё своё, родное!"
В поисках заветного момента я проскользнула к ней, заговорщицки склоняясь так, чтобы шепот мой достиг её уха. "Зинаида Петровна," – едва слышно произнесла я, – "а где же то, что мы вам привезли? Рыба, икра, которые мы так старательно выбрали?"
Свекровь подняла на меня свои очи – голубые, чуть водянистые, с той поистине младенческой невинностью, что могла обмануть лишь невнимательного. "Что, доченька?" – переспросила она, и в её голосе не было ни тени недоумения.
"Осетрина, икра… Мы же вам привезли," – настаивала я, чувствуя, как нарастает тревога. – "Вы, что ли, решили это на стол не выставлять?"
"А-а," – она махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху, – "так это я убрала."
"Может, достанем?" – робко предложила я, надеясь на лучшее.
"Ой, да не надо, – отмахнулась она, – люди и так всем довольны. Зачем?"
После того, как банкет утих, гости растворились в вечерней прохладе, а Коля, мой муж, утомлённо уснул на диване под бормотание телевизора о дальних регионах, я вновь обратилась к Зинаиде Петровне, на этот раз не оставляя места для недомолвок. "Зинаида Петровна, где же, всё-таки, продукты, которые мы привезли?"
Она стояла спиной ко мне, погружённая в мытьё посуды. Её острые лопатки, очерченные тканью халата, двигались с грацией усталой птицы, готовящейся к долгому полёту.
Повисла тишина, лишь вода продолжала свой вечный поток, а тарелки перезванивались, словно эхо давно минувших дней.
"Так они уже испортились," – наконец вымолвила свекровь, не оборачиваясь, – "хорошо, что я вчера на стол не поставила."
"Как это?" – мои брови взлетели от изумления, словно птицы, испуганные внезапной новостью.
"Испортились, говорю," – подтвердила она, и в её голосе проскользнуло что-то похожее на смирение. – "Протухло всё, я и выкинула."
Я застыла, не в силах отыскать слова. Осетрина, запакованная в вакуум, с датой годности, свежей, как утренняя роса, до следующего месяца, вдруг протухла? За сутки? В холодильнике? Вместе с сыром?
"Выкинули," – повторила я, словно проверяя, не ослышалась ли.
"Ну а что делать?" – она пожала плечами, и в её движении была вся горечь несправедливости, – "Не травить же людей."
Я ушла в комнату, ноги сами понесли меня к спящему Коле. Легла рядом, и вскоре сон одолел и меня. Однако, где-то посреди ночи, пробудившись от жажды, я встала и направилась на кухню.
На кухне горел свет.
Зинаида Петровна сидела спиной ко мне, склонившись над столом, где стояла банка с икрой. Столовая ложка в ее руке то и дело взлетала ко рту, а пальцы, казалось, не выпускали этот драгоценный дар, который я везла через четыре сотни километров. Икру, которая, как утверждала свекровь, протухла и была, якобы, выброшена. Она ела ее так, как едят тайком дети, когда взрослые спят — жадно, быстро, с полуприкрытыми от удовольствия глазами.
— Вкусно? — нарушила я тишину.
Она испуганно дернулась, обернулась.
— Мариночка… я… — начала было, но я перебила.
— Я спрашиваю, вкусно? — повторила я, вглядываясь в ее лицо.
В нем что-то изменилось. Жесткость, незнакомая, словно с милой пожилой женщины сняли маску, и под ней оказался кто-то совсем иной.
— Да, вкусно, — холодно отозвалась она. — И что? Это мой дом, моя кухня. Что хочу, то и делаю.
— Но ведь это еда на общий стол, для всех.
— Во-первых, вы привезли ее в мой дом. А в своем доме я хозяйка.
Она вытерла губы, поднялась из-за стола.
— Вы там, в своей столице, — продолжила свекровь, — каждый день такое кушаете. А я что, не человек? Мне нельзя?
— Так для всех же везли! — воскликнула я.
— Ничего не знаю, — сухо отрезала Зинаида Петровна.
Она прошла мимо, задев меня плечом. Мгновение спустя я услышала скрип двери ее комнаты и щелчок замка. До утра я так и не смогла сомкнуть глаз.
А утром, едва забрезжил рассвет, я взяла машину и поехала в райцентр. Там был и рынок, и магазин, и даже какой-то фермерский павильон с вывеской «Свое». Я купила мясо, овощи, фрукты, виноград и персики, которые здесь стоили как крыло самолета. Еще я купила свежую речную рыбу, еще шевелившую жабрами. Потом заехала в кондитерскую, выбрала торт и конфеты. И, наконец, взяла хорошее вино, красное и белое. Вернулась домой только к обеду.
С наступлением жаркого дня столкнулись мы с мужем во дворе, расставив столы и устлав их белоснежными скатертями. А я, словно заправский алхимик, принялась творить кулинарные чудеса: жарила, парила, нарезала с ловкостью и скоростью.
Николай, наблюдавший за моими хлопотами, недоуменно наблюдал. Я же, подмигнув ему, спросила с озорством:
— Слушай, а картошечка с огурчиками, вчерашние, не остались ли у нас?
— Сейчас погляжу, — отозвался муж, отправляясь на поиски.
— Если остались, неси скорее сюда.
Вскоре он вернулся, держа в руках скромную миску с картофелем да пару заветных баночек с соленьями.
— Вот и дивно! — воскликнула я, радуясь находке.
— Но что же ты, в самом деле, задумала? — недоумевал Николай.
— Сейчас всё узнаешь, — таинственно прошептала я.
Завершив свои кулинарные изыскания, я защебетала, созывая гостей. Обняв мужа, метнулась к соседям:
— Галина Сергеевна, вас ждём! Проходите, посидим.
— Тётя Люба, дома ли вы? Приглашаю вас от всей души!
— Дядя Петя, оставьте свой огород! Идите к нам, празднуем!
И вот, словно по волшебству, двор наполнился гостями — удивлёнными, обрадованными, с принесённой с собой наливкой да букетами полевых цветов.
Зинаида Петровна вышла на крыльцо, когда двор уже гудел от смеха и бесед. Её взгляд скользнул по столам, по собравшимся, по мне… И тогда она, чуть покачнувшись, тоже направилась к общему столу.
— Зинаида Петровна! — воззвала я, когда все расселись. — Вам приготовила я особое блюдо. Вот, пожалуйста.
И я поставила перед ней тарелку с нежной отварной картошкой, рядом — россыпь отборных помидоров и сочных, хрустких огурцов. Соседи затихли, словно прислушиваясь к напрягшейся тишине. Кто-то тихо прокашлялся. Зинаида Петровна взглянула на тарелку, потом — на меня, в её глазах читалось нечто большее, чем удивление.
— Вы же любите своё, домашнее, — сказала я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Это я запомнила.
Она просидела так весь обед, погружённая в свои мысли, пока другие ели, пили, смеялись и делились историями. Сидела, устремив взгляд в свою тарелку, словно в зеркало, отражающее нечто сокровенное.
Вечером она позвала меня на разговор.
— Мариночка, — начала она, — я… всё поняла. Прости меня…
Я молчала, давая ей возможность выговориться.
— Понимаешь… — её голос дрогнул, переходя на тихий всхлип. — Эта икра… Она была такой божественно вкусной. Такой, какой я почти не балую себя. Почти никогда. И мне вдруг так захотелось…
Она снова всхлипнула, утирая глаза.
— Захотелось, чтобы всё это досталось мне. Только мне одной! А признаться в этом… стыдно. Попросить — ещё стыднее. Всю жизнь отдава-ла, отдава-ла, а тут… какая-то жадность накатила. Жор какой-то одолел… Простишь меня, а?
Я посмотрела на неё — на эту женщину, которая, казалось, всю жизнь только и делала, что варила, солила, закатывала, кормила — а сама, наверное, довольствовалась остатками. И вдруг мне стало её бесконечно жаль.
— В следующий раз, — сказала я мягко, — я привезу две банки. Одну — для общих трапез, а другую — для вас. Чтобы ложкой. Чтобы ночью. Чтобы только ваша. Договорились?
— Договорились! — её лицо мгновенно просветлело.
К Новому году я отправила свекрови посылку. В ней были две банки икры: красная и чёрная. А что? Мне ведь не жалко!