Подробный рассказ о себе прислала Нина Борисовна Тарасова из Великого Новгорода. Нина Борисовна появилась на свет в 1941 году, она ровесница начавшейся войны. Ее семья пережила очень многое, но по малолетству наш сегодняшний автор не запомнила подробностей военных лет. Зато воспоминания о послевоенном времени детальны и очень интересны.
«Зовут меня Нина Борисовна Тарасова, я уроженка старинного города Старая Русса Новгородской области. В настоящее время живу в Великом Новгороде. В апреле мне исполнится 85 лет. С днем рождения (20 апреля) мне не повезло: он совпал с днем рождения Гитлера, а до дня рождения Ленина мама немного не дотянула, поспешила. Но что есть, то есть.
Так много хочется рассказать, но описать все невозможно. На начало войны мне было два месяца и два дня. Отец сразу же ушел на фронт, ему было 29 лет, а маме - 28, брату Александру четыре года.
Годы войны
В Старую Руссу вошли немцы. Мы жили в оккупации два года в двухэтажном доме родителей мамы. Мы жили на первом, а немцы на втором этаже. Мама никуда не могла уйти с двумя малолетними детьми и пожилой матерью. Мы были городские жители, причем коренные, и в сельской местности у нас не было родни.
Потом нас четверых: маму, бабушку Степаниду Васильевну, меня и брата - отправили в Прибалтику, а именно в Латвию. В рабство.
Я была дистрофиком и не ходила до двух лет. С едой было очень плохо, и бабушка с братом ходили побираться по хуторам. Мама была у хозяйки и прачкой, и домработницей – одним словом, рабой, ради куска хлеба для нас. Но хозяйка оказалась не плохая, добрая, я помню ее имя – Кунда. Они с мамой даже переписывались после войны, и осталось ее фото.
В 1999 году я получила статус узника, установленный для бывших несовершеннолетних узников фашистских концлагерей, гетто и других мест принудительного содержания.
После войны мы вернулись в Старую Руссу. Дом остался цел – на него приходили посмотреть как на музейную реликвию.
Отец мой во время войны попал в окружение и в плен. А после войны был отправлен на вольное поселение в Молотовскую область (теперь это Пермский край) - на шахту «Капитальная». Самый ближний город от нас был Коспаш, а дальше - Кизел. Прожили мы там ровно шесть лет: 22 июня 1946 года приехали туда и точно 22 июня 1952 года выехали. У нас в семье эти годы, прожитые на шахте, в разговоре именовали годами, прожитыми на Урале.
Послевоенное детство
Что я помню о тех годах? Детский сад (если можно его так назвать) – это был какой-то угол в одном из бараков. Этот «садик» состоял только из одной группы всех возрастов. В том же бараке были и чайная, и столовая, и какой-то магазин. В садике перед завтраком нам давали чайную ложку рыбьего жира, мы его не хотели, но нас насильно заставляли пить. Вкус и запах жира я помню до сих пор, как же мы его не любили, и, что характерно, все остальное тоже. Игрушек там не было никаких, но были книжки-сказки (неизвестно откуда взявшиеся) - нам их читали, одаряя нас теплом и лаской. Помню, как каждый день, придя в садик, мы садились у стенки (так называемой кухни) под окно раздачи пищи и задавали только один вопрос: «А обед скоро? Когда будет обед?» Нас не ругали, а просто, не обращая внимания на режим и нарушая его, старались накормить нас обедом. Посуду после обеда мыть было не надо: она была вылизана.
После этого нас укладывали спать. Было холодно, поэтому взрослые сдвигали по две кровати и нас укладывали рядом по четыре человека, следовательно, нас можно было укрыть четырьмя одеялами, сложенными друг на друга. И становилось теплее и веселее на душе. Строгости и наказаний от воспитателей я не помню, а помню доброту и ласку.
Еще один момент: меня в садик носили на руках, так как обуть мне было нечего. У меня были только так называемые бурки – два рукава, отрезанные от фуфайки и зашитые по пройме. Это было так смешно тогда, но все же в них было приличнее и теплее, чем в одних носках.
Когда были большие морозы (довольно-таки часто), садик не работал и я оставалась дома одна. Было холодно и голодно. Есть было нечего, а хотелось постоянно. Дома была только сушеная картофельная шелуха, но она висела, завязанная в узел, высоко на гвозде, чтобы не добрались мыши. Я не могла достать узел даже с табуретки – помогала кочерга. Узел падал мне на голову, и я вместе с ним летела с табуретки на пол. Но главная цель была достигнута, и здесь наступало мое «счастье». Расстелив узел на полу, я приступала к трапезе. От этого «деликатеса» во рту становилось горько, но зато появлялось что-то в желудке.
Есть хотела не только я, но и мышки, которые выползали из-под плиты и составляли мне компанию. Я их не прогоняла, думая, что они ведь тоже голодные, что они маленькие и много не съедят. И еще боялась, что если буду их гонять, то мыши прыгнут на меня и покусают. После такого «обеда» я завязывала оставшуюся шелуху обратно в узел и клала его на плиту. На гвоздь его мне было не повесить.
Я ложилась на кровать под одеяло и всякие тряпки, чтобы согреться. Через некоторое время ко мне на кровать забирались и мышки – те, которые не успели со мной «полакомиться». Они глядели на меня своими маленькими черными бусинками, а я смотрела на них. Мне казалось, что они хотят меня укусить – наказать за то, что я их не накормила, и я переставала дышать, притворяясь мертвой и думая, что мертвую они кусать не будут… И все это я не хорошо, а отлично помню до настоящего времени. И это объясняется только одним – сильными чувствами в тот момент.
И вот в один такой «прекрасный» час отец, придя домой в обеденное время, чтобы принести мне кусок хлеба, который выдавали ему на работе, застал меня в таком «обществе». Он молча, трясущимися руками обул мне мои бурки из рукавов и понес к себе на работу (а работал папа на шахте мастером подъема). На шахте все гремит, стучит, кружится, вертится… Отец, чтобы я не сунула куда-нибудь руку или ногу, привязал меня проволокой к какой-то колонне, а потом на цепь, как собачонку. А что делать, я же не могла сидеть у него на коленях, а ему нужно было работать… Но я не плакала, мне даже было интересно и смешно. И я осталась с руками и ногами, а ведь одному мальчонке там руку оторвало по плечо. Вот такое у меня было «веселое» детство.
Школьные годы
Теперь школа, куда нас повели 1 сентября 1948 года. Мы шли из нижнего поселка в верхний (это же Уральские горы). Нас было человек восемь-десять. Конечно, опоздали, и нас посадили по четыре человека за парту. Этот день я тоже очень хорошо помню, было очень тесно, но интересно. Учебники нам выдали на двоих, так как нас было только двое из одного барака. Эту девочку звали Зоя Уразгилова, она была татарка. Ее мать Сара встречала нас по дороге домой и отбирала у меня книги, которые носила всегда я, так как была аккуратнее Зои. Потом за учебниками мне приходилось идти не один раз, и мне их не отдавали, ходила за книгами и моя мама.
Лето, три месяца каникул. Чем заняться? Кружков нет, лагерей отдыха нет и в помине. Игры – лапта, прятки, догонялки, но это хорошо на сытый желудок, а мы, бегая на улице, всегда чувствовали голод, а есть, как всегда, было нечего. У меня была курточка с нагрудными карманчиками, наверное, наследство от брата, я в карманчик клала кулечек с солью. Бегая, часто слюнявила палец, макала в соль и сосала эту соль, после чего говорила другим детям: «А я есть не хочу, я только пить хочу». Дети мне завидовали и просили меня дать им тоже обмакнуть палец в соль. Дети, что с нас было взять…
В 1952 году, когда мне было уже одиннадцать лет, мы приехали на родину – в Старую Руссу, где я впервые увидела огород и то, как на грядках растет картошка и все остальное. Очень удивилась ягодам красной смородины, срывала ее, прикалывала и носила как брошку. Впервые увидела ласточкино гнездо – долго на него смотрела, разинув рот…
Взрослая жизнь
Школу я окончила в 1958 году – десять классов, но поступить учиться дальше я никуда не могла, так как были материальные трудности: мама была нетрудоспособная, отец работал один. Брат с 17 лет работал сначала учеником, а потом модельщиком на заводе химического машиностроения, а в 1956 году его призвали в армию. Служба у него проходила блестяще, но 10 января 1958 года произошел несчастный случай (отравление организма угарным газом) и брат скончался… Прошло несколько десятков лет, но для меня это все такая же большая открытая незаживающая рана. Ведь он у меня был единственный брат, и какой брат! Вот тебе и мирное время…
Я сама работала в разных сферах, начинала швеей-мотористкой на швейной фабрике, потом трудилась слесарем-ремонтником на авиазаводе. Волею судьбы мне пришлось переехать на Украину, в город Донецк. До чего же это тогда был красивый город – столица Донбасса!.. Там я работала слесарем-сборщиком. Прожили мы там чуть больше четырех лет. Я люблю свою Новгородчину – меня тянуло сюда. Здесь я опять работала на заводе – мы собирали маленькие радиоприемнички, но мне скоро пришлось уйти, так как начали болеть руки.
Поступила в детский сад кастеляншей – «отдохнуть». Отдыхала не долго: окончила курсы операторов и стала работать в тепловых сетях (тянуло к металлу и железкам). По достижении пенсионного возраста меня сократили, тогда было массовое сокращение. Но мне, конечно, было не успокоиться, и я опять устроилась в детский сад: и кастеляншей, и ночной няней. Вот где была моя стихия: я очень люблю детей, особенно сирот.
У меня одна дочь Вероника, один зять, единственная внучка Иринка и единственный внук Егор. Теперь еще есть младший зять Антон – муж моей внучки. Мы всегда собираемся вместе за праздничным столом. Материально я обеспечена, а вот морально… Очень страдаю от одиночества, хотя живем с Вероникой на одной лестничной площадке. Иринка живет отдельно на другом конце города. У детей работа, дача - дома бывают мало, приходят уставшие, в общении со мной особенно не нуждаются. В отличие от меня. Основной причиной моего одиночества является замужество моей внучки и ее переезд. Она со дня рождения была моим смыслом, воздухом, духовной пищей. И вот теперь ее нет рядом, как раньше, и в душе моей глубокая пустота. Я все понимаю, она должна была выйти замуж, но это не дает ослабления моему одиночеству.
Простите за столь объемное письмо, но это всего лишь малая толика того, что я могла бы рассказать. И все-таки как-то надо поставить точку».