Россия, Сибирь, апрель 2002 года.
Алёнке 5 лет. Ее отправили к бабушке в деревню. В деревне хорошо: печка, собачка Жучка, много ребятни. Она сидит на лавочке у окна и ест кашу, дедушка бережно дует на каждую ложечку, пробует сам и только потом подносит к ней. Каждый раз Алёнка пытается схватить ложку сама, но дедушка ловко отводит её от маленьких ручек и аккуратно подносит.
— Пойду к Митрофановне, — говорит бабушка. — Палыч в город отвезёт, на рынок надо. А ты за Алёнкой смотри.
— Да как же я посмотрю, мне силки вот надо проверять.
— Подождут твои силки.
— Куда… они… подождут? Там же… если попала что… пропадёт ведь! Вот бабы… неразумный народ! — запинаясь, делая паузы между словами и отвлекаясь на кормление Алёнки, неспешно произносит дед почти спокойно. Но чувствуется, внутри вскипает, как чайник на печи.
Бабушка ушла, даже ухом не повела, закрыв за собой тяжёлую деревянную дверь.
Дедушка смотрит в окно. За окном солнце, снег лежит тёплым белым покрывалом, а ели стоят тихо, ветра нет. Такая погода пропадёт. Наверное, в силках пара беляков то точно сидит. Пойти и забрать. Всего делов. А так замучаются ведь.
Дед смотрит на Алёнку, в окно, думает.
«Пойдём, малая, силки проверять», — говорит он наконец с еле уловимой ноткой вопроса.
— Пойдём, деда, — говорит Алёнка радостно.
Подумав немного, дед одевает Алёнку в её яркую городскую куртку, одевается сам, хватает старый тулуп и выходит наружу. Там, ещё немного собравшись, накинув свежего и сухого сена в ручные сани, усадив на них Алёнку, укрытую тулупом, впрягается и на лёгких своих лыжах двигается в лес.
Дедушка как лошадка, двустволка на кожаном ремне как упряжь, Алёнке хорошо.
Дошли. Дед еще сильнее укрыл Алёнку до самых глаз, подоткнул сена, чтоб не мёрзла, и, взяв в руки старый мешок, пошёл по тропке вперёд, оставив сани на небольшой полянке среди молодых сосёнок.
— Увидит, ещё как зайца из силков достаю, напугается, — резонно подумал дед.
Алёнка сидит, закутанная, только нос да глаза наружу. Смотрит, как дедушкина спина в тулупе и валенках постепенно тонет в белом мареве.
Тишина, только слегка сосенки шумят на слабом ветру. Под тулупом тепло.
И вдруг — шум. Сначала хруст снега, потом быстрое дыхание, быстрый топот пар ножек. Из-за деревьев вылетает заяц — белый, как сам снег, только чёрные бусины глаз и кончики ушей выдавали. Он мчится изо всех сил, а за ним, почти впритык, стелясь по снегу, несется серебристо-белая лиса. Хвост её развевается, как дым, а глаза горят холодным, но странно притягательным светом.
Заяц метнулся в сторону, увидел сани — и одним прыжком сиганул прямо в тулуп к Алёнке. Забился под овчину, прижался к тёплому боку девочки, дрожа всем телом.
Лиса, не успев затормозить, пронеслась мимо саней, перекувыркнулась через голову два или три раза, взметнув снег фонтаном. Встала, отряхнулась, вся на взводе, язык наружу, бока ходят ходуном.
Она медленно, осторожно обходит сани кругом. Нос дёргается, уши вперёд. Из-под тулупа на неё смотрят четыре глаза: два зайца — вкусные, горячие, пахнущие страхом и травой, и два Алёнкины — огромные, озорные, пахнущие овчиной, маминой кашей с маслом и дедушкиным крепким табаком.
Лиса замерла. Принюхивается. Подойти страшно. Запах человека — опасность. И заяц, так близко…
Она не уходит. Стоит, чуть наклонив голову, и смотрит на Алёнку. Пепельно-серые глаза лисы расширились, вобрали в себя весь этот маленький мир: дрожащего зайца, девочку в тулупе, тихий снег, падающий с веток. В этом взгляде не только голодная хитрость, но и что-то древнее, почти волшебное — словно лиса обволокла и стала всем белым снегом вокруг.
Алёнка тоже не отводит глаз. Взгляд встречается с лисьим — и время останавливается. В голове у девочки вдруг проносится странное, тихое чувство: будто лиса не просто смотрит, а думает вместе с ней.
«Зайку не отдам!» — думает Алёнка. Заяц под тулупом затих и молчит, будто тоже в этом разговоре молча участвует.
Алёнка схватила сено из-под себя и, словно палкой, подняв руку над головой, грозит ей лисе.
Лиса чуть прищурилась, хвост медленно качнула. В её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление… и на улыбку.
Вдалеке послышались хрустящие на снегу шаги — дед возвращается, довольно насвистывая себе какую-то мелодию .
Лиса мгновенно встряхнулась, будто очнулась от сна. Моментально мелькнула серебристая молния среди сосен — и исчезла, будто её и не было. Только снег ещё оседал там, где она только что стояла, да в воздухе повис лёгкий, почти неуловимый запах дикого зверя и чего-то необъяснимо тёплого.
Дед подошёл, увидел внучку с еще поднятой рукой, удивлённо крякнул:
— Ты чего, малая, воевала с кем?
Огляделся по сторонам и прочитал всё по следам. Схватился было за ружьё, но успокоился, передумал.
Алёнка посмотрела на него серьёзно-серьёзно, всё ещё чувствуя в себе отголосок того взгляда:
— Деда, а тут лиса была… серебряная. Глаза у неё серые-серые, как дым, и горят.
Дед присел на корточки, приподнял край овчины. Заяц глянул на него одним глазом — и шмыг в снег, только белый зад мелькнул.
Дед рассмеялся, потрепал Алёнку по шапке:
— Ну, молодец, малая. Настоящую лесную сказку повстречала. И не испугалась.
— Пошли домой. Бабушке только ничего не говори, живьём съест.
Вечером, когда печка уже уютно потрескивала, а за окном завывал ветер, дедушка сидел за столом с соседом Палычем. Они хрустят свежеприготовленным зайцем и пьют "чай" из гранёных стаканов, и дед, посмеиваясь в усы, рассказывает про сегодняшнее приключение:
как серебристая лиса гоняла зайца, как тот сиганул в сани к Алёнке, как лиса уставилась на Алёнку и как та сеном махала, будто саблей.
Палыч слушает и кряхтит, глаза щурил:
— Серебрянка, говоришь? Редкая штука в наших краях… Видать, из чернобурок какая-то мутация вышла, северная кровь. А глаза пепельные — это уж точно не простая. Не встречал никогда таких, карие обычно они. Раньше говорили, такие лисы — колдуны, увидишь — в душу влезут и хитрым своим разумом в тебя войдут.
Дед покачал головой, потянулся за папиросой:
— Да ладно, Палыч, не гони. Просто лиса. А Алёнка — молодец, не закричала, не заплакала.
Палыч хмыкнул, допил чай:
— Ну ты и... герой... дед. Скажи спасибо... что не волк!
Разошлись они поздно. А Палыч дома пересказал всё своей старухе — тёте Митрофановне, женщине строгой, голосистой и с характером, как у сибирской метели.
Утром, чуть свет, когда дед только-только встал, топил печь и кипятил чай на бруснике для лечения, в избу влетела бабка — вся красная от мороза и гнева. Руки в боки, глаза сверкают:
— Ах ты, старый пень! Куда внучку одну оставил! Ты о чём думал? А если бы у ей испуг случился?
Дед опешил, кружку поставил:
— Да баб, ну ты чего… Ну кто же знал. Всё обошлось. И вот, Алёнке понравилось.
Он довольный подмигнул Алёнке. Внучка растёт, смелей каких пацанят, но сам захотел побыстрее уйти из дома.
— Ничего страшного?! — бабка всплеснула руками. — Вся деревня уже знает!
Дед сумел незаметно скользнуть к двери и выскочить наружу.
Алёнку после той истории и прозвали в деревне Серебрянкой. И так она была похожа на лисёнка, а теперь и вовсе…
Прозвище крепко прижилось.