В Москве пропадают люди. Я не пропал — я застрял. Три часа ночи, кухня, скрип кровати за стеной. Звук ритмичный, с придыханием. Я сижу и слушаю. Как кран-должник слушает стук в дверь. Только стучат не ко мне.
Мне 39. Дмитрий Владимирович. Звучит солидно. Как инженер с завода, начальник отдела, хотя бы пенсионер МВД. На деле — просто Димон, который застрял в собственной жизни. Собственная двушка в панельке, доставшаяся от родителей, депозит с маленькими процентами и никакой биографии. Ни браков, ни разводов, ни инфарктов. Только булочки на ночь и хроническое ощущение, что жизнь — это очередь, в которую я забыл встать.
Внешность у меня, скажем так, «подержанная». Не брутальный, не харизматичный, а просто — поношенный. Будто меня купили на распродаже, носили в дождь, а потом сдали обратно. У меня нет даже приличной истории болезни, чтобы оправдать своё существование.
Всё, что у меня есть — это пустая комната.
Друзья — такие же одинокие экземпляры, только с более развитым инстинктом самосохранения — начали обрабатывать меня где-то полгода назад.
— Дмитрий Владимирович, — говорят они, обмывая третью бутылку. — У тебя же золотая жила. Москва, центр, отдельный вход. Сдай её. Но не дядьке с портфелем. Студентке. Молодой, приезжей. Там, глядишь, и чайку вместе попьёте, и вообще…
Я, как идиот, клюнул.
Дьявол не носит красный плащ. Дьявол сидит на твоей кухне, пьёт твоё пиво и говорит: «А ты представь, как она будет ходить тут в одних спортивных штанах». И ты представляешь. Ты не просто представляешь — ты покупаешь новый постельный комплект, вылизываешь комнату, ставишь на тумбочку кактус, который должен символизировать твою надёжность и заботу.
Объявление я писал, как признание в любви, замаскированное под коммерческое предложение. «ТОЛЬКО студентка. Цена смешная — 10 000. По-человечески».
«По-человечески». Я реально так написал. Боже.
Катя откликнулась через три часа. 18 лет. Тамбов. Юридический колледж. Фото, которое я запомнил так, будто меня им приложили об угол стены. Чёрные джинсы. Волосы до пояса. Губы. Глаза — я так и не понял, какого они цвета, потому что в тот момент пролил чай на системный блок.
Она приехала. Осмотрела комнату, как ревизор — вверенное имущество. Осмотрела меня.
— А вы такой… настоящий, — сказала она, глядя на мои носки с дырой на большом пальце. — Без понтов.
Я чуть не прослезился. Мне казалось, что эти носки — символ моей душевной простоты, мужской основательности. Я — настоящий. Я без понтов. Я тот, кому можно доверить свою юность и, возможно, даже чайник.
Неделю я жил в режиме тест-драйва собственной жизни. Купил гель для душа с ароматом кедра. Перестал жрать на ночь. Делал зарядку — три раза. Моя квартира пахла не тоской и пельменями, а надеждой и хвойными нотками.
— Добрый вечер, Дмитрий Владимирович!
И у меня в голове играл оркестр.
Я уже мысленно купил ей кольцо, завёл кошку и построил дом. Не в том смысле, что у меня была недвижимость, а в том, что я достроил в голове трёхэтажный особняк отношений, хотя фундаментом служили десять тысяч аренды и её вежливая улыбка.
Первый звонок был тихим.
— Дмитрий Владимирович, можно ко мне подруга зайдёт? Лена.
Мой внутренний идиот, уже разжиревший на надежде, запрыгал: две! Их будет две! Я милостиво разрешил.
Лена пришла с ногтями, которыми можно вскрывать консервы, и взглядом рентгена, сканирующим меня на предмет платёжеспособности. Я выставил на стол борщ — мою коронку, мою гордость, блюдо, перед которым раньше падали ниц даже тараканы.
— Спасибо, дядь Дим, я на диете, — пропела Лена.
Дядь Дим. Не Дмитрий Владимирович, не Дмитрий, не Володя. Дядь. Как зовут мужичка с семечками у подъезда. Как персонажа, который может дать на метро, но не может вызвать ничего, кроме снисходительной жалости.
— А можно ко мне будет иногда заходить… друг? — спросила Катя через пару дней.
Друг. Паша.
Если бы существовал конкурс «Живое оскорбление мужской состоятельности», Паша победил бы с разгромным счётом. У него была челюсть, которой можно дробить гранит, пресс, видимый даже сквозь свитер, и улыбка человека, который никогда не слышал слова «нет» от женщин, работодателей и судьбы.
— Здравствуйте, дядь Дим!
Он тоже сказал «дядь».
Через неделю моя квартира перестала быть моей. В восемь вечера я научился моментально одеваться и уходить «гулять». Гулял по двору, сидел на лавочке с пенсионерами, обсуждал ЖКХ. Я влился в коллектив раньше, чем планировал.
Стены в панельках — это не стены. Это акустическая система, проводящая каждый смешок, каждый вздох, каждый скрип пружин.
— Ой, Пашик!
Я сидел на кухне и смотрел в кружку с остывшим чаем. В моей квартире, где самым страстным звуком года было шипение открываемой банки с пивом, теперь звучала опера. Солисты — студент и студентка. Декорации — моя бывшая надежда.
Апогей случился в прошлую пятницу.
Я вернулся из магазина с пакетом «правильной» еды — авокадо, грудка, творог. Катя как-то обмолвилась про ПП, и я, как обученный павловский пёс, потащился за здоровым питанием, надеясь, что это будет воспринято как знак моей экологичности.
В коридоре я застыл. Из кухни доносились голоса.
— Я бы уже съехала от этого жирного страшилы, — щебетала Катя. — Но десять тысяч в Москве — это подарок. Приходится терпеть.
— Фу, представляю, — вторила Лена. — Как он на тебя смотрит. Как таксист на пассажирку с наличкой. А когда улыбается — кажется, сейчас щёлкнет и скажет «улыбнитесь, вас сняла скрытая камера».
— У него тут всё воняет старостью, — продолжала Катя. — Я освежителей накупила. И его шутки… это как будто вонь ушами слышишь.
— Зато Паше кайфово, — рассмеялась Лена. — У вас тут пятизвёздочный отель. Душ, холодильник, кровать — всё включено.
— Ага, — фыркнула Катя. — Он говорит, мы арендовали комнату в морге у сторожа.
Я стоял в коридоре с пакетом, в котором лежали авокадо и грудка. Авокадо уже наверняка потемнело, а грудка потекла. Внутри у меня тоже всё потекло и потемнело.
Я не был для неё «настоящим». Я был «жирным страшилой». Я был «сторожем в морге». Я был смешным, жалким, вонючим стариком, который купил себе иллюзию за десять тысяч рублей в месяц.
Я тихо прошёл в комнату. Лёг. И понял, что у меня даже нет сил злиться. Только стыд. Всепоглощающий, липкий, как прогорклое масло.
Через полчаса — стук.
На пороге стоял Паша. Сияющий, будто только что защитил диплом и выиграл джекпот одновременно.
— Всё, дядь Дим, мы пошли отдыхать! Вам хорошего вечера!
И он подмигнул. Подмигнул!
Это подмигивание было самым страшным. Не «отойди, старик, ты мешаешь». А «свой-свой, мы ж понимаем друг друга, ты прикрываешь, я развлекаю твою жиличку, всё по-братски».
Дверь закрылась. И через минуту из комнаты снова: — Ой, Пашик!
Я сидел на кровати, пахнущий гелем с ароматом кедра, и смотрел в стену. Я пытался купить себе кусочек чужой жизни. Нанять юность за смешные деньги. Оплатить иллюзию близости. И получил то, что заслужил: роль статиста в чужом сериале.
Завтра я её выгоню. Скажу, что приезжают родственники. Или что умерла бабушка. Или что я решил открыть в этой комнате пункт приёма стеклотары. Неважно. Она уедет с Пашей, будет рассказывать эту историю подругам как анекдот про одинокого олда, который клеился к студентке.
А я останусь.
В своей тихой квартире. Которая теперь пахнет не тоской и пельменями, а освежителями, купленными ею. И кедром — куда ж без кедра.
Самое смешное и самое горькое — не в её словах. И не в том, что я стал посмешищем. Самое смешное — в том, что я на секунду поверил. Поверил, что можно перестать быть собой, просто купив авокадо и гель для душа. Что дыра в носке — это обаяние. Что «настоящий» — это не приговор, а стартовый капитал.
Я заплатил десять тысяч за две недели членства в клубе «Почти живу». Абонемент закончился, продление не предусмотрено.
За стеной скрипнуло и затихло. Видимо, устали. Или Паша пошёл за пиццей. Или они просто уснули под звуки моей несостоявшейся жизни.
Я сижу на кухне, пью холодный чай и думаю: может, завести кота? Кот не скажет «дядь Дим». Кот просто будет жрать вискас и срюуть в лоток. Честно. Без подмигиваний.
Но через три дня Дмитрий Владимирович повесился.