Борис Блох — пианист и дирижер, представитель московской фортепианной школы, ученик Татьяны Николаевой и Дмитрия Башкирова. 12 февраля маэстро отмечает юбилей — 75 лет со дня рождения. Накануне этой даты ТАСС поговорил с ним о русской фортепианной школе, философии исполнительства, пройденном пути, и о том, почему классическая музыка — в том числе российская — не может быть "отменена"
"Горжусь своей музыкальной родословной"
"Если я когда-то издам книгу своих биографических заметок, я назову их "Моя жизнь на Западе с русским акцентом", — говорит Блох. — Я уехал из Советского Союза в 23 года и всю жизнь провел "с русским акцентом". Потому что, чтобы его потерять, я должен был уехать в 17 лет".
Будущий пианист родился в Одессе в 1951 году. В 17 лет окончил музыкальную школу им. П. Столярского, после чего поступил в Московскую консерваторию. "Когда я там учился, уровень был невероятно высок. Преподавали Эмиль Гилельс, Мстислав Ростропович, Давид Ойстрах, Лев Оборин, Яков Флиер и другие прямые музыкальные наследники великих Александра Гольденвейзера, Генриха Нейгауза, Константина Игумнова", — отмечает маэстро, подчеркивая, что очень гордится своей "музыкальной родословной". "Я ученик Башкирова и Николаевой. Они учились у Гольденвейзера, тот — у Пабста, а Пабст — у Листа", — с улыбкой рассказывает пианист.
В 1974 году Блоху было отказано в поступлении в аспирантуру из-за тройки по научному коммунизму, в результате чего он принял решение эмигрировать в США. "Первый год в Америке, мне 23 года, знакомые взяли меня с собой на концерт Кливлендского оркестра… В том числе исполнялся первый концерт Рахманинова, с которым я за год до того окончил Московскую консерваторию. Потом меня пригласили в ресторан на ужин. Я сидел как на углях. Мне, конечно, было очень интересно обсудить исполнение. За столом кроме меня сидели две супружеские пары. Первый вопрос был: "Что вы сегодня готовили на обед, Мэри?" Это были мои первые впечатления от Запада", — рассказывает Блох.
Состояние классической музыки сегодня
Эта история выводит нас на более широкую тему упадка классической музыки. "Студенты, которые сегодня заполонили западные консерватории, играют концерты и имеют премии. Но чуть-чуть их копни — и оказывается, что выучки у них маловато", — замечает маэстро.
"На Западе нет средних специальных учебных заведений. Ученики берут частные уроки, после чего приходят поступать в консерватории, и многих принимают, потому что здесь другие стандарты. У обучающихся нет столь сильной базы, и они часто ломаются даже до выпускных экзаменов", — поясняет Блох.
Выпускники же Московской консерватории отличаются, по мнению музыканта, от западных коллег тем, что "всегда слышат неправильно выученные ноты". "В этом смысле у нас был так хорошо отточен музыкальный слух, и мы так хорошо знали нашу литературу — хотя она необъятна, — что мы слышим неправильно заученные ноты, а западные коллеги — редко. Мы также требуем профессионализма, не можем допускать халтуру. Не выучившись в достаточной степени, не пройдя "муштру" — не случайно мы должны начинать [учиться] в шесть-восемь лет, — невозможно его достигнуть", — отмечает Блох.
Однако это лишь одна сторона медали. "Проблема в том, что публика сегодня стала меньше разбираться в искусстве фортепианной игры, и подобным исполнителям халтура сходит с рук. Связано это с падением общего уровня образования", — уверен маэстро. "Я буду сейчас восхвалять Советский Союз только потому, что людей тогда образовывали, деньги не играли никакой роли, не надо было думать, что принесет доход, а что — нет. Какие были тогда радиопередачи: театр у микрофона, музыкальные лектории, концерты!" — вспоминает пианист.
"Иногда это даже оказывало комический эффект, — говорит он. — Например, в одном из моих любимых советских фильмов "Два воскресенья" режиссера Владимира Шределя в самом начале есть такая сцена: город в Сибири, которого еще нет на карте, он только строится. Идет передача по радио, где анализируют симфонию Шостаковича, приводят музыкальные примеры. И вот две девушки слушают радио — действие происходит в женском общежитии, — и, когда звучит музыкальный фрагмент, они начинают танцевать! Под симфонию Шостаковича! Чудесный режиссерский ход!" "В СССР образовывали людей, они знали многих классических музыкантов. Даже в "Голубых огоньках" было очень много классической музыки, и люди тянулись к ней. Сейчас такого уже нет", — отмечает музыкант. "То, что классика становится все менее понятной для все большего количества людей, происходит потому, что они все меньше образовываются, это их вина", — с сожалением отмечает он.
Классическая музыка в целом сегодня переживает не лучшие времена, "она отодвинута на задворки". "Когда я начинал заниматься, не было термина "классическая музыка". Говорили просто — музыка. Остальная музыка имела прилагательные — "эстрадная", "народная", "легкая". Сегодня музыка без прилагательного — это рок, поп, а наша музыка имеет прилагательное — "классическая", "академическая", — поясняет он.
"Во всех культурных столицах мира — в Нью-Йорке, Вене, Москве — есть концерты исполнителей мирового уровня, где залы всегда заполнены. А вот концерты, которые организуют какие-нибудь музыкальные общества, — там приходится бороться за публику. Во многом, конечно, виновато перепроизводство музыкантов", — описывает ситуацию Блох.
Бесперспективность "культуры отмены"
Попытки "культуры отмены" предпринимаются любителями поживиться за чужой счет, уверен маэстро. "Тем самым подобные "деятели" себя полностью дезавуируют как люди, пытающиеся "настричь купоны", "всплыть" на поверхность, которая в данном случае имеет какой-то тираж, может принести некие дивиденды. Они пытаются получить свою порцию выгоды и самоутвердиться, потому что иначе они бесплодны, не могут сами по себе ничего создать. Мне кажется, только такие люди и пытаются заниматься чем-то подобным", — отмечает он. При этом, по мнению Блоха, музыка в целом — и русская в частности — способна пережить любые политические повороты.
О смысле исполнительского искусства
"На мой взгляд, смысл исполнительского искусства состоит в его постоянном обновлении. Играя знакомые произведения, мы должны исполнить их так, чтобы можно было услышать в них что-то новое", — отмечает музыкант. Основой для этого становится воображение, исполнительская интуиция, которая подпитывается литературой и живописью. "Литература в широком смысле (поэзия, драматургия, романы) и живопись (Ренессанс, импрессионизм, русская живопись) должны быть постигнуты и преломлены через исполнителя. То есть его внутренний мир должен быть настолько богат, чтобы он мог питать воображение, — говорит Блох. — Это как любовь, если можно привести такое смелое сравнение: сначала у нас страсть, потом она угасает… И мы должны ее подпитывать".
Притом воображение невозможно воплотить в исполнительскую практику без необходимых технических навыков, подчеркивает пианист. "Воображение и технику ни в коем случае нельзя разделять. Как я могу выразить свои идеи, если не пианистическими, то есть техническими, средствами? Я же не могу выйти на сцену, посмотреть на рояль, сказать ему: "А, ты тоже здесь!" — и начать пантомиму, рвать на себе волосы, например…"
При этом маэстро отмечает, что на концертах фортепианной музыки театральный элемент имеет большое значение. "Есть произведения, где театральность заложена в самой музыке, и тогда, если этот театральный элемент присутствует в вашей исполнительской индивидуальности, он тем более должен быть проявлен и вы тем более должны эти произведения исполнять, — говорит он. — Об этом в том числе говорил и Святослав Рихтер, у которого была такая репутация, что его слова воспринимались как закон, их не оспаривали".
Среди произведений, отличающихся особой театральностью, он называет "Карнавал" Шумана, фортепианные произведения Листа, его фантазию-сонату "По прочтении Данте", три "военные сонаты" Прокофьева. "Исполняя эти произведения, мы должны создать театр, где есть и элемент изобразительности, огромная поэтическая сила, образность. Эти образы — если они у нас есть — мы и лепим пальцами", — заключает он.
"Не ждите милости от природы"
"Сравнительно недавно я понял, что "не надо ждать милости от природы": что какая-то крупная звукозаписывающая фирма сама не обратится ко мне с предложением что-нибудь записать. Наше искусство — искусство фортепианной игры — скоротечное, сиюминутное, и мне захотелось его зафиксировать. Поэтому я начал этим заниматься сам: издавать, вкладывать деньги и находить спонсоров, которые в этом мне помогали", — рассказывает Блох о современных реалиях индустрии. В результате за последние годы маэстро создал дискографию продолжительностью более 32 часов. Скарлатти, Бах, Бетховен, Моцарт, Шопен, Лист, Рахманинов, Чайковский, Мусоргский, Шуберт — неполный список композиторов, произведения которых он играет и записывает. "Я издал много записей. Например, сейчас фирма Gramola в Вене в связи с юбилеем переиздает мои записи, которые я готовил с 2010 по 2021 год. Издание называется "Страстное признание", потому что так озаглавлена одна пьеса Чайковского, которую я включил в десятый диск. В нем мои любимые бисы из русского репертуара. В эту серию записей входят произведения упомянутых композиторов. Название "Страстное признание" в том числе означает мое признание в любви к этим авторам", — отмечает он. Все аннотации для своих записей Блох пишет сам на немецком и английском языках. В последнее время еще и на русском.
Любимые композиторы
"Шопен был со мной всегда. В нем я нахожу постоянное обновление", — говорит пианист. В зрелые годы маэстро также по-настоящему открыл для себя музыку Баха. "К Баху я пришел в 2000 году, когда мне было почти 50 лет. Я как будто дождался, как будто пришло время. Его фамилия переводится на русский язык как "ручей", а Бетховен сказал: "Нет, Бах — это не ручей, а океан". И вот я в этот океан вошел — а он безбрежный", — поясняет музыкант.
"У Баха и Шопена нет ни одной лишней ноты. Притом Шопен, будучи представителем романтической эпохи, был самым классическим из всех романтиков. Поскольку его музыкальные "прародители" — Бах, Моцарт и Беллини, Шопен был очень строгим в своем романтическом излиянии души. У него нигде нет велеречивости, выспренности", — говорит пианист.
"Рахманинов всегда приводил Шопена как пример: он пытался всю жизнь написать сонату, где, как и во Второй сонате Шопена, не было бы ни одной лишней ноты, но было бы все сказано. Он написал свою Вторую сонату, которая в той же тональности, что и у Шопена, потом сокращал ее, потому что считал, что ему не удалось достичь такой же исчерпывающей лаконичности. Владение формой — вот это классическое ощущение из романтиков, это в столь сильной мере присуще только Шопену", — отмечает Блох.
Важное место в его репертуаре занимает Бетховен. "К нему я пришел не сразу. В детстве я был очень чувствительный, безумно любил Моцарта. И когда моя учительница в школе по классу фортепиано Элеонора Левинзон начала задавать мне Бетховена, я плакал, потому что почувствовал в этом какое-то предательство по отношению к Моцарту. Она говорила: "Ты пойми, Бетховен — это такая глыба, которую мы не можем обойти", — вспоминает Блох. Потом уже, живя в Нью-Йорке, он познакомился с одним пианистом из Кельна. "Он учился в Джульярдской школе, где и я провел один год, он понимал и любил Бетховена. И я, как губка, впитывал в себя Бетховена — так он меня увлек. Но главным в постижении Бетховена для меня стали уроки Вильгельма Кемпффа в Позитано в июне 1978 года — одного из самых выдающихся немецких интерпретаторов Бетховена", — рассказывает он.
"Играя, я снова оказываюсь студентом"
Свое 75-летие маэстро встречает со смешанными чувствами. "Играя произведения, которые я исполняю всю жизнь, мне кажется, что я начинаю подводить итоги, находить то зерно, которое в них заложено. И тем не менее каждый раз, находя его, я все равно оказываюсь студентом, молодым, ищущим, совершающим открытия. А это означает, что это еще не итог. Можно сказать, что это восходящая спираль", — поясняет музыкант.
"Мои интерпретации меняются постоянно. Это не делается сознательно. Например, я не беру сочинения Шопена, которые я играл 10 лет назад, и не говорю: "Теперь сыграю по-другому". Однако, снова открывая ноты, я постигаю для себя новые глубины, нахожу что-то такое, чего раньше не знал, — говорит Блох. — Именно это я и доношу до слушателя, и я надеюсь, слушатель, если он компетентный, это услышит. Вот почему важно не только играть что-то новое, но и возвращаться к старому репертуару".
Блох не собирается останавливаться на достигнутом, только на этот год у него запланировано несколько проектов. "Я хочу сделать в Вене мероприятие к 7 мая — дню рождения двух гениев — Брамса и Чайковского, которые, правда, друг друга не очень любили. Я хочу создать проект, где в один вечер будут звучать и Брамс, и Чайковский: и камерная музыка, и романсы, и фортепианная музыка, — говорит он. — Еще сейчас пришло предложение — пилотный проект "Фестиваль трех городов", который впервые пройдет в октябре 2026 года в Братиславе. Три города — Будапешт, Вена, Братислава. Меня попросили представить программу "Духовный Лист", — говорит он.
"Каждому овощу свое время"
"Пока вы молоды, постарайтесь овладеть как можно большим количеством сложного репертуара, особенно такого, который в более поздние годы будет все труднее выучить", — отвечает маэстро на вопрос о том, какой бы совет он дал молодым пианистам. "Пока вам не исполнилось 30 лет, выучите как можно больше трудных сонат Бетховена, полифонических произведений, особенно Баха. Как можно больше эпохальных произведений, скажем "Апассионату" Бетховена, сонаты Листа, Третью сонату Шопена, Первую сонату Шумана, его же "Крейслериану", сонаты Прокофьева, 24 прелюдии и фуги Шостаковича. Пускай это станет частью вас. Тогда вы сможете всю жизнь их играть без боязни и без ненужных волнений, которые всегда сопровождают живые концерты", — говорит он.
"Я, например, никогда не играл "Искусство фуги" и "Гольдберг-вариации" Баха. Я понимаю, что мне доступно сегодня, в моем возрасте. Мой педагог Дмитрий Башкиров, который обожал Рихтера, говорил, что его ошибка была в том, что он не выучил сонату "Хаммерклавир" Бетховена до 30 лет. Он ее играл, но фуга всегда доставляла ему много хлопот. Такими вещами нужно вовремя овладеть, когда ваша голова еще может их первозданно воспринимать. Как говорят, "каждому овощу свое время".
В заключение я не мог не спросить маэстро о его любимых операх — ведь он также занимается оперным дирижированием. Почти все они оказались русскими: "Пиковая дама" и "Мазепа" Чайковского, "Царская невеста" и "Снегурочка" Римского-Корсакова. Но также и "Мадам Баттерфляй" Пуччини", — с улыбкой перечислил он.
Максим Черевик