В середине XIX века Лондон уже был современным мегаполисом, но его канализационная система оставалась средневековой. Темза была одновременно и свалкой, и сточной канавой, и источником питьевой воды, и символом города. С этим парадоксом мирились веками, пока в 1858 году из-за аномальной жары эта привычка не обернулась катастрофой.
На протяжении веков лондонцы сбрасывали в реку все подряд: экскременты, отходы со скотобоен, промышленные отходы, туши животных. Выгребные ямы переполнялись и все равно оказывались в Темзе. Протесты начались еще в древности: в 1290 году кармелиты жаловались на такие сильные миазмы, что они заглушали запах благовоний. В 1427 году была создана комиссия по строительству канализации, которая запомнилась скорее своей коррумпированностью, чем результатами. Привычки не меняются: Сэмюэл Пипс в XVII веке мимоходом замечает, что его жена останавливается на улице, чтобы справить нужду, «как и все остальные».
В результате город пьет ту же воду, в которую сливает свои отходы. Эпидемии холеры и брюшного тифа не прекращаются. В 1848 году была создана Столичная комиссия по канализации, которая попыталась избавиться от 200 000 выгребных ям в столице. Но было уже слишком поздно, чтобы предотвратить то, что произошло десять лет спустя.
Лето 1858 года выдалось необычайно жарким. Уровень воды в Темзе упал настолько, что река почти исчезла. Ко 2 июля от реки не осталось и следа: это была стоячая масса из экскрементов, трупов, внутренностей и промышленных отходов. Запах был настолько невыносим, что все, кто мог, бежали. Те, кому приходилось пересекать это место, прикрывались носовыми платками, смоченными духами или уксусом. Жара ускоряет размножение бактерий и превращает Лондон в город, парализованный собственным зловонием.
Последствия для учреждений были гротескными: в Палате общин повесили шторы, пропитанные хлоридом кальция, чтобы фильтровать воздух; слушания в Суде перенесли в Оксфорд. Бенджамин Дизраэли назвал Темзу «вонючим Стигийским омутом невыразимого и невыносимого ужаса». Этот образ, кажется, взят из «Божественной комедии» Данте, а не из парламентского отчета.
Кризис удалось преодолеть только благодаря августовским дождям. Но «Великая вонь» дала немедленный результат: она заставила Лондон обратить внимание на собственную проблему. Генри Моул изобрел «сухой туалет» — первую попытку создать современную систему домашней гигиены. Но самое главное — ускорилась работа над новой канализационной системой, спроектированной Джозефом Базэлджеттом. Она была введена в эксплуатацию шесть лет спустя и навсегда изменила систему здравоохранения в городе.
В этом нездоровом мире появились профессии, которые сегодня кажутся невероятными. Тошеры рылись в канализации в поисках ценных предметов. Мусорщики, часто дети, копались в иле на берегах Темзы в поисках того, что можно было продать. Ночные сборщики собирали отходы жизнедеятельности людей и животных, чтобы превратить их в удобрение. Чистильщики прочищали новые канализационные трубы. Крысоловы боролись с полчищами крыс, наводнившими город. Это небольшая параллельная экономика, возникшая в результате деградации и необходимая для выживания.
Великая вонь — один из тех моментов, когда городская история меняет направление. Не из идеалистических побуждений, а по необходимости. Лондон понял, что современность не может сосуществовать с рекой, превратившейся в открытую сточную канаву. Так, в то невыносимое лето родился современный город с его инфраструктурой, подземными сетями и новой концепцией общественной гигиены.
Иногда прогресс наступает только тогда, когда запах становится невыносимым.