Думала, что помогаю маме, а оказалось – наглой сестре, которая прекрасно уселась ей на шею и командовала

В тот день мама как обычно пришла ко мне – якобы за вещами для племянницы. Она покрутила в руках детские кофточки из пакета и сказала, что это уже совсем обноски, которые проще выбросить. Я только удивлённо посмотрела на неё, а она молча прошла на кухню.

Мама тут же начала про Светку, у которой нет денег. Разговор покатился по привычным рельсам: мои слова о том, что сестре пора бы работать, её вечные оправдания. Я наливала чай, злясь на себя. Мама выглядела уставшей и похудевшей. Она закрыла глаза, откинувшись на стул, и тихо сказала, что ничего не хочет. Ни еды, ни, казалось, самой жизни

На мой вопрос, не Света ли опять всё испортила, она лишь грустно махнула рукой. Рассказала, что та теперь помешана на похудении, включает громкие тренировки. Мне было её бесконечно жаль. Всё время после выхода на пенсию она жила со Светой и Юлькой, пыталась подрабатывать, но больные ноги не давали.

А потом она вдруг посмотрела на меня строго и произнесла фразу, от которой у меня внутри всё ёкнуло: «У тебя две жилплощади и пособие, а у Светки что есть?». Я сдержалась, промолчала. Это была старая пластинка. Я лишь сказала, что на пособие не прожить, что я вкалываю и плачу за обе квартиры. Разговор зашёл в тупик, и я спросила, не из поликлиники ли она. Мама вздохнула, пожаловалась на дорогие таблетки. Я, уже на автомате, дала ей три тысячи, поймав на себе её смущённый, какой-то наигранный взгляд.

Пытаясь сгладить неловкость, я спросила о Сергее Петровиче, соседе, с которым они познакомились осенью. Мама вдруг оживилась, сказала, что он позвал её в театр. Я искренне обрадовалась за неё. Она улыбалась, говоря, что он хороший, но уж больно правильный и скучноватый.

Пакет с вещами она, конечно, забрала.

А в июне случилось невероятное. Мама явилась сияющая: Сергей Петрович звал её на всё лето на свою дачу в Анапу! Я ликовала. Но её радость тут же омрачила привычная тревога: «А как же Света? Как она одна?». Оказалось, приглашение было только для неё одной. Моя сестра, узнав, возмутилась, требуя денег на жильё у моря.

– Пусть идёт работать, получит жизненный урок, – не выдержала я. – А ты отдыхай. И ни копейки им не отправляй.

Мама уехала. А на следующий же день на пороге моей квартиры возникла Светлана с дочкой.

– Покормишь? Мы голодные.

Я накормила их простой едой. И тогда сестра, не отрываясь от тарелки, бросила:

– Будешь давать пять тысяч, как обычно маме?

От такой наглости у меня перехватило дыхание. Всё встало на свои места. Все эти годы, все эти «лекарства»… Я холодно сказала, что денег у меня для неё нет, и если нужно – иди работать. Чтобы побыстрее выпроводить их, отдала им остатки еды.

Когда дверь закрылась, я долго ходила по квартире. Злость кипела во мне – и на сестру, и на собственную доверчивость. Решение пришло жёсткое и мгновенное.

Я позвонила маме, радостно рассказавшей о море, и, не мешая ей, спокойно сообщила, что поселю в её комнату на время свою подругу с детьми, попавшую в трудную ситуацию. На робкий вопрос о Свете я твёрдо сказала: «Квартира-то моя». Звонок знакомой, шумной тёте Люде с двумя мальчишками-погодками, был делом техники.

Когда я привела этот «десант» в мамину квартиру, Света онемела от неожиданности. Я быстро всё объяснила и ушла под оглушительные крики детей.

Через пять дней сестра, измученная, стояла на моём пороге.

– Они не уезжают! Всё съедают, орут, не убираются!

– Дети же, – пожала я плечами. – Если тебе мешает – съезжай. Они – мои родственники.

– Я твоя родная сестра!

– И что?

Она продержалась ещё три дня и съехала. Я тут же поменяла замки и выставила квартиру на продажу.

– А мама? – завопила она в трубку. – Ты нас на улицу выкинула!

– Мама будет жить у Сергея Петровича. Или у меня.

Так и вышло. Вернувшись отдохнувшей и посвежевшей, мама вышла замуж. Квартиру я продала, погасила кредит, купила нам с Мишей просторнее и отложила деньги на будущее. Иногда мама приходит в гости. Мы пьём чай и разговариваем только о хорошем.