Он сказал это почти шёпотом, будто боялся, что слова услышит кто-то лишний:
«Я многодетный отец и дедушка, но все живут своей жизнью. Похоже, я им уже не нужен».
Фраза повисла в воздухе, как недоигранный аккорд, и с этого момента стало ясно — дальше будет не о славе, а о тишине, которая приходит после неё.
Игорь Яковлевич сидел у рояля, не открывая крышку. Рояль стоял здесь всегда — как мебель и как свидетель. Его не включали для гостей, на нём не играли ради эффекта. Он был нужен для другого: чтобы понимать, что жизнь ещё звучит, даже если никто не аплодирует. В такие моменты Крутой не вспоминал залы, фестивали и титры. Он вспоминал начало.
В Гайвороне не верили в мечты. Там верили в работу и терпение. Отец приходил с завода усталый и молчаливый, мать считала копейки и вздыхала. Музыка ворвалась в этот быт почти дерзко. Гармошка появилась как игрушка, а осталась как убежище. Потом было пианино — старое, расстроенное, но своё. Клавиши иногда западали, как судьба, но Игорь научился играть так, будто именно так и надо.
— Зачем тебе это? — спрашивали.
— Чтобы не быть как все, — отвечал он и сам пугался своей наглости.
Потом были институты, рестораны, ночи без сна и дни без денег. В ресторанах его не слушали — его использовали как фон. Но именно там он понял главное: музыка должна держать удар, как человек. Там же он научился не ждать благодарности. Однажды к нему подошёл парень и сказал:
— Сыграй что-нибудь, чтобы запомнилось.
— Запоминается не мелодия, — ответил Игорь, — запоминается пауза.
Когда пришёл успех, он оказался громким и стремительным. Песни разошлись по стране быстрее, чем письма доходили до адресатов. Его стали узнавать, уважать, приглашать. Но вместе с этим появилось расстояние — сначала между ним и домом, потом между ним и людьми.
Первый брак закончился без скандалов. Это был самый болезненный вариант. Она не верила в результат, не хотела ждать. Забрала сына, ушла, оставив ощущение, что времени ещё много. Времени не оказалось. Сын рос далеко, приезжал редко, говорил вежливо.
— Пап, ты всё время занят.
— Я работаю.
— Вот именно.
Во втором браке всё было честнее. Она сразу сказала:
— Я не перееду.
— А я не уеду.
— Значит, будем жить на расстоянии.
Расстояние оказалось длиннее океана. Дочь росла там, где солнце и другой ритм жизни. Любовь измерялась перелётами и видеосвязью.
— Ты папа? — однажды спросила она.
— Конечно.
— А рядом ты бываешь?
Ответ застрял где-то между гастролями и дедлайнами.
Когда ему сообщили о внебрачном сыне, удивления не было. Его жизнь давно шла с опозданием. Они встретились, поговорили, посмотрели друг на друга внимательно и осторожно.
— Можно без пафоса? — сказал сын.
— Конечно, — ответил он.
Они не стали близкими. Стали корректными. Деньги помогали, разговоры — нет.
Потом пришло тело. Оно оказалось честнее славы. Инсульты не интересовались заслугами. Диабет не слушал хиты. Поджелудочная не знала, сколько фестивалей он придумал. Он резко похудел, убрал соль, сахар, иллюзии.
— Ты сильно изменился, — сказала сестра.
— Просто исчезло лишнее, — ответил он. — Включая шум.
Он остался один. Москва, иногда Юрмала. Телефон молчал чаще, чем звонил. Деньги лежали. Музыка жила внутри, но выходить не спешила.
— Тебе не скучно? — спросили как-то.
— Скучно бывает в компании, — ответил он. — А это одиночество.
Однажды он всё-таки открыл рояль и сыграл. Не для публики. Не для эфира. Для себя. Музыка вышла простой, почти неловкой. Такой, какую не выпускают альбомами и не ставят в прайм-тайм. И в этот момент стало ясно: все награды — это гром, а жизнь — это тишина между ударами. Если ты не услышал её вовремя, она приходит сама и без предупреждения.
Он выиграл всё, кроме главного. И в этом не было злого умысла. Была только последовательность. Деньги умеют ждать. Слава умеет возвращаться. А близкие люди просто живут дальше, если их всё время нет рядом.
История Игоря Крутого — не про бедность и не про неблагодарность. Она про цену, которую платят за постоянное «потом». И когда наступает время подводить итоги, оказывается, что самые важные вещи не аплодируют. Они просто молчат.