— Тань, ты чего не спишь? Третий час ночи.
— Не могу. Думаю.
Паша садится рядом, тянет руку, но я отодвигаюсь.
— Опять про это?
— А ты бы хотел, чтобы я забыла? Чтобы проснулась утром и сказала: "Милый, как прошёл твой день, кстати, как там твой новорождённый сын?"
— Тань…
— Нет, Паш, ты скажи. Как мне теперь это называть? Мы семья? У нас семья? Или у тебя теперь другая семья, а я так… приложение?
Он молчит. Смотрит в пол. Я знаю это молчание — в нём нет ответов.
— Я люблю тебя, — тихо говорит он. — Только тебя.
— А её ты не любил? Ребёнка не хотел? Или просто "получилось"?
— Это была ошибка.
— Ошибка — это забыть ключи. Ошибка — пересолить суп. А ребёнок — это не ошибка, Паша. Это последствия твоего выбора.
Я встаю, подхожу к окну. За ним — ноябрь, мокрый снег, фонари. Всё как в моей голове.
— Я хочу уйти.
Тишина такая, что слышно, как гудит холодильник на кухне.
— Я понимаю, — говорит он. — Ты имеешь право.
Я ждала, что он начнёт уговаривать, спорить. А он просто согласился. И от этого ещё больнее.
— Почему ты не борешься?
— А это поможет? — он поднимает глаза. — Ты меня не простишь, Тань. Я сам себя не простил.
Я смотрю на него и чувствую, как внутри всё разрывается. Я его люблю. Так люблю, что при одной мысли уйти — сердце останавливается.
— Ты не представляешь, как мне жаль, — шепчет он. — Не того, что он родился. А того, что я сделал тебе больно.
— Тань, ты его видела?
— Нет. И не хочу.
Паша мнет в руках зажигалку. Щелкает, тушит, снова щелкает.
— Он на меня похож, говорят.
— Поздравляю.
— Не надо так.
— А как надо, Паш? — я отрываю взгляд от чая. Он уже остыл, пленка на поверхности. — Как мне на это реагировать? Радоваться? Вязать пинетки?
— Я не прошу радоваться.
— А чего ты просишь?
Он молчит долго. Я слышу, как на кухне капает кран.
— Останься, — говорит он наконец.
— Зачем?
— Потому что я без тебя не умею.
Глупость какая. Жил же до меня тридцать лет. И ребенка вон заделать сумел. Значит, умеешь.
— Ты не умеешь без меня? Или тебе просто страшно остаться одному?
— А это разные вещи?
— Разные.
Он поднимает глаза. В них такая усталость, будто это он не спал все эти ночи, а не я. Будто это его предали, а не он.
— Я люблю тебя, — говорит он просто. Без надрыва. Без попытки оправдаться. Просто факт.
— Этого мало.
— Я знаю.
Я смотрю на его руки. Крупные, теплые. Как они держали меня, когда я плакала в подушку. Как гладили по спине, когда болела голова. Как сжимались в кулаки в тот день, когда он решил сказать правду.
Эти же руки держали другую.
— Уходи, — говорю я.
— Куда?
— Куда хочешь. Просто дай мне подумать.
Он встает, идет к двери. У порога останавливается.
— Я все отдам, — говорит он, не оборачиваясь. — Квартиру, машину, все. Только не уходи. Я без тебя — не я.
И выходит.
А я сижу и смотрю на остывший чай. И думаю, без него я — не я. Но с ним — уже не та.
Сердце разрывается — когда любишь настолько сильно, что готова простить почти всё. Но "почти" — самое страшное слово.