Рукопись-2, гл. 38.
Это был долгий вечер. Мы сидели на веранде дома дона Хуана, и вечерний свет уже начал наливаться той особой густотой, которая предшествует сумеркам. Хенаро только что вернулся из города и теперь сидел на корточках у стены, перебирая какие-то мелкие камни и время от времени подбрасывая их в воздух — не глядя, но каждый раз ловя строго над коленом.
Дон Хуан молчал. Он смотрел на горизонт, но я знал — он смотрит не туда.
— Дон Хуан, — начал я, — я хочу спросить о сновидении. О том, как попадать в нужное место. В нужное время. Не просто перемещаться, а... настраиваться.
Он медленно повернул голову. Его глаза блеснули.
— Ты уже пробовал?
— Да. И иногда получается. Но чаще — нет. А когда получается, я не уверен, что попал именно туда, куда хотел. Или что это было то самое время.
Хенаро поймал очередной камень, замер на секунду, рассматривая его, и вдруг резким движением запустил в воздух — так высоко, что камень исчез из виду. Мы оба проводили его взглядом. Камень не упал.
— А куда ты хочешь попасть? — спросил дон Хуан.
— Ну... — я запнулся. — В конкретные места. В комнату, где я учился. В дом моего друга. В парк, где мы гуляли.
— И зачем?
— Чтобы... проверить. Чтобы понять, работает ли это.
Дон Хуан усмехнулся. Хенаро всё ещё смотрел в небо, ожидая падения камня.
— Карлос, — голос дона Хуана стал тише, — ты когда-нибудь просыпался ровно в то время, которое загадал накануне? Без будильника?
— Да, — ответил я. — Иногда. Но это случайность.
— Нет, — сказал он. — Это не случайность. Это твой дубль знает, что тебе нужно. Он слышит тебя, даже когда ты спишь. Но ты его не слышишь. Ты слишком занят своими желаниями попасть «туда».
— Но как тогда? Как научиться слышать?
Хенаро вдруг встал. Он подошёл к столу, взял мою шляпу и надел её. Потом снял, повертел в руках и надел задом наперёд. Потом снова снял, положил на стол и начал медленно обходить её по кругу, не сводя с неё взгляда.
— Смотри, — сказал дон Хуан, кивая на Хенаро. — Он делает карту.
— Карту? — я посмотрел на шляпу, потом на Хенаро. — Это просто шляпа.
— Для тебя — просто шляпа. Для него — целый ландшафт. Он сейчас наносит на неё стороны света, вычисляет, где север, где юг, где небо, где земля. Он знает, что все сны происходят в одном и том же месте. Шляпа — это место встречи.
Хенаро остановился, резко наклонился и ткнул пальцем в тулью. Потом выпрямился и удовлетворённо кивнул.
— Готово, — сказал он. — Теперь я знаю, где здесь выход.
— Выход куда? — спросил я.
— В твой сон, — ответил Хенаро. — В тот самый парк, где вы гуляли.
Я почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом.
— Вы издеваетесь.
— Нисколько, — дон Хуан смотрел на меня с тем особенным выражением, которое означало, что сейчас последует удар. — Скажи, Карлос, ты когда-нибудь видел во сне свои руки?
— Да, — ответил я. — Научился. Это было трудно, но я смог.
— И что ты видел?
Я помолчал. Воспоминание было странным — оно ускользало, как дым.
— Не совсем руки, — признался я. — Что-то другое. Светящиеся нити. Или... не знаю. Я не могу описать.
— Потому что это были не твои руки, — сказал дон Хуан. — Это твой дубль показывал тебе, что он есть. Ты смотрел на его конечности. А он смотрел на тебя.
Хенаро тем временем подошёл к краю веранды и встал лицом к заходящему солнцу. Он закрыл глаза.
— Сейчас, — сказал он не оборачиваясь, — я воспроизведу картину. Не воспоминание-ярлык, а все детали. Каждую травинку. Каждую скамейку. Тот свет, который был тогда. Тот запах.
Его голос стал ровным, почти монотонным.
— А потом я вылезу в эту картину всем телом.
— Но вы же здесь, — сказал я. — Ваше тело...
— Моё тело, — перебил Хенаро, не открывая глаз, — это вопрос привычки. Сегодня утром я был в горах. Сейчас я здесь. Через минуту я буду в твоём сне. В каком смысле я «здесь»?
Я замолчал.
Дон Хуан тихо рассмеялся.
— Он тебя поймал, Карлос. Ты всё ещё веришь, что «здесь» — это точка в пространстве. Для Хенаро «здесь» — это точка сборки. И она может быть где угодно.
Хенаро открыл глаза. Он выглядел слегка рассеянным, как человек, только что вернувшийся из долгой поездки.
— Там скамейка зелёная, — сказал он. — Краска облупилась с одной стороны. Ты сидел справа. Девушка — слева. Она плакала, когда ты уходил.
У меня перехватило дыхание.
— Откуда вы...
— Я там был, — пожал плечами Хенаро. — Только ты меня не видел. Я был веткой над вами.
— Но это было двадцать лет назад!
— Для тебя — двадцать лет, — дон Хуан снова усмехнулся. — Для дубля — пять минут назад. Или через пять минут. Он вообще не очень различает.
Хенаро подошёл к столу и аккуратно поправил мою шляпу, возвращая её в исходное положение.
— Ты спрашиваешь, как попасть в нужное место-время, — сказал он. — А правильный вопрос: как перестать быть уверенным, что ты знаешь, где ты и когда ты есть сейчас.
— Но я знаю, — возразил я. — Сейчас вечер, мы на веранде, 1968 год...
— Ты уверен? — перебил дон Хуан.
Я открыл рот и закрыл.
— Ты уверен, — повторил он, — что это не сон? Что ты не лежишь сейчас в своей комнате в Лос-Анджелесе, видишь этот разговор и думаешь: «Какой яркий сон»? А проснувшись, не запишешь его в тетрадь, потому что он слишком реальный, чтобы быть сном?
Я молчал.
— Вот видишь, — дон Хуан кивнул. — Ты уже не уверен. А это и есть начало.
— Начало чего?
— Начало навигации, — сказал Хенаро. — Пока ты уверен, что находишься здесь и сейчас, ты привязан. Ты не можешь двигаться, потому что тебя держит якорь — вера в то, что это единственное реальное место. Когда вера ослабевает, ты всплываешь.
Он поднял руку и щёлкнул пальцами. В тот же миг воздух вокруг нас странно дрогнул, как рябь на воде.
— Вот так, — сказал он. — Я только что переместился на полсекунды вперёд. Ты даже не заметил. Но я там уже побывал.
— И что там?
— То же самое, — улыбнулся Хенаро. — Ты сидишь и задаёшь те же вопросы. Дон Хуан терпеливо отвечает. Я показываю фокусы. Ничего не меняется.
— Тогда зачем?
— Затем, что я могу, — просто ответил Хенаро. — Это и есть свобода. Делать то, что можешь не потому, что это нужно, а потому, что это возможно.
Дон Хуан поднялся.
— Послушай, Карлос. Ты хочешь научиться попадать в нужные сны. Но сначала ты должен понять: сны не значат. Они происходят. Ты не должен их интерпретировать, ты должен их переживать.
— А как же контроль? — спросил я. — Вы сами учили меня контролировать сны.
— Контролировать — не значит командовать, — он покачал головой. — Контролировать — значит быть в них, не теряя себя. Ты не можешь заставить сон подчиниться. Ты можешь только согласиться с ним. А когда ты соглашаешься, он ведёт тебя туда, куда тебе действительно нужно.
— Но как узнать — куда мне действительно нужно?
Дон Хуан посмотрел на Хенаро. Тот пожал плечами и снова надел мою шляпу — на этот раз правильно.
— Никак, — сказал дон Хуан. — Ты узнаешь это только когда попадёшь туда. И поймёшь, что всё это время искал именно это место.
Он помолчал.
— Поэтому не бойся ошибиться. Ошибки в сновидении — это тоже сны. Просто другие.
Хенаро вдруг резко обернулся и посмотрел в пустоту за моей спиной.
— О, — сказал он. — А вот и она.
Я рефлекторно оглянулся. Там никого не было.
— Кто?
— Старуха, — ответил Хенаро. — Та самая, с чёрной аурой. Которая смотрела на тебя, когда ты летел над трамвайной линией. В 1992 году.
Я почувствовал, как холод пробежал по позвоночнику.
— Но того ещё не было, — сказал я. — Это будущее. Я не писал этого.
— Для неё — не будущее, — дон Хуан говорил тихо. — Для неё всё происходит одновременно. Она ждала тебя тогда. Она ждёт тебя сейчас. Она будет ждать тебя, когда ты станешь стариком и снова увидишь её во сне.
— Зачем?
— Чтобы напомнить, — он сделал паузу, — что ты не один в этом перекрестье снов. Есть и другие. И каждый вносит свою лепту. Высекает что-то из ничего.
Хенаро снял шляпу и протянул мне.
— Держи. Я закончил карту.
— Какую карту? — машинально спросил я, принимая шляпу.
— Карту твоего первого осознанного сновидения. Теперь ты знаешь, где там выход. И где вход.
— Но я не понимаю...
— Ты поймёшь, — сказал дон Хуан. — Когда перестанешь пытаться понять. Ты тратишь энергию на попытки, вместо того чтобы тратить ее на понимание.
Он поднялся и направился в дом. Хенаро последовал за ним, на ходу оборачиваясь и подмигивая.
Я остался сидеть на веранде, держа в руках шляпу. Сумерки сгущались. Где-то в вышине, спустя полчаса после броска, на землю упал камень, брошенный Хенаро в небо. Я слышал, как он стукнулся о сухую землю, но не стал оборачиваться.
Я смотрел на шляпу и пытался вспомнить, как выглядели мои руки во сне.
На следующее утро я проснулся с ощущением, что всю ночь путешествовал. Я не помнил снов, но мои руки — физические руки — слегка светились. Или мне только казалось.
Дон Хуан за завтраком спросил, хорошо ли я спал. Я ответил, что не знаю.
Он улыбнулся и сказал, что это лучший ответ.
Но тут я вспомнил один из снов этой ночью: дело было в поезде, я пытался усилием воли заставить себя левитировать. Каково же было мое удивление, когда я все-таки взлетел. Коснулся рукой потолка вагона — и по этому прикосновению понял: я не совсем я. Решил вернуться к девушке, которая провожала меня на поезд. Расставание было мучительным. Прошел сквозь стену вагона. Полетел наобум. Понял, что так долго лететь. Телепортировался в тот город. Был день, и я летел над трамвайной линией. Люди ходили, не замечая меня.
И вдруг — увидел ее. Старуха. Она была словно наложена на реальность как аппликация. Выделялась так, что невозможно было отвести взгляд. Вокруг нее — черная аура. И она смотрела прямо на меня, в упор.
Тут я случайно коснулся ногой провода — и физически ощутил онемение в ноге, это выкинуло меня из сновидения.
Мне тут же полезли в голову мысли о том, что они запрограммировали мой сон. Я сказал ему об этом, но он парировал, что большая часть столь реальных деталей этого сновидения не сообщалась мне, значит я сделал все это вовсе не из-за описания момента выхода.
- Ты сделал это потому, что это было компенсацией всех твоих действий до сего дня, - он доверительно подмигнул, - знаешь, когда приходит мат в один ход – других ходов не существует. Это тебе в копилочку о необходимости жить и мыслить стратегически. Ты всегда должен думать о том, что будет дальше.
- Что? – нелепо отреагировал я.
— А дальше, — дон Хуан вернулся на веранду с двумя чашками, одну поставил передо мной, вторую оставил себе, — дальше ты начинаешь замечать, что швы становятся видны не только во сне.
Я спросил у него что-то о природе материи, на что он ответил, что материальность – это свойство нашего восприятия. Я спорил и показывал ему на твердость тела, на что он возразил что тело – тоже часть восприятия. А те якобы материальные объекты существуют лишь потому, что я в них верую, при этом он набожно перекрестился.
- И где будет вся твоя материя, когда не будет тебя самого? – он расхохотался, а потом заговорщицки сообщил: - Кроме материи, созданной тобой, большая часть «настоящей» материи – это часть восприятий других сущностей…
Хенаро не возвращался.
— Он ушел, — сказал дон Хуан, не дожидаясь вопроса, и насмешливо пояснил. - Ему нужно кое-что проверить в той самой трамвайной линии. Он хочет посмотреть, изменилось ли что-нибудь после твоего... вмешательства.
— Я не вмешивался. Я только смотрел.
— Ты коснулся провода. Ногой. И почувствовал онемение.
— Это был сон.
— Это было перекрестье. Ты внес свою лепту. Теперь там, в том моменте, на проводе остался твой след. Хенаро пошел его осматривать. Ему нравится такая работа — рассматривать следы, которых еще нет.
Я молчал. Чай в чашке был горячим, хотя дон Хуан принес его из пустой кухни, где не горел огонь.
— Ты спрашивал о вторых вратах, — сказал он. — О лазутчиках. О том, как отличить их от обычных персонажей сна.
— Да.
— Хенаро только что показал тебе способ. Он надевал твою шляпу. Зачем?
— Чтобы... сделать карту?
— Чтобы стать тобой. На мгновение он перестал быть Хенаро и стал твоим отражением. Не копией, не имитацией. Он занял твое место в твоем же восприятии. Ты видел его, но видел и себя. Двойной фокус.
Дон Хуан сделал глоток.
— Лазутчики делают то же самое. Они не маскируются под близких, под предметы, под тебя самого — они временно становятся этим. Не потому, что они обманщики. Потому что границы для них — условность. Они текут. И если ты пытаешься схватить лазутчика и трясти, пока он не отдаст энергию, ты должен помнить: ты трясешь существо, которое не имеет костей. Оно может отдать тебе что угодно. Вопрос — готов ли ты это принять.
— А если я не готов?
— Тогда не тряси. Игнорируй. Улетай. Проснись. Вторые врата тем и отличаются от первых, что у тебя появляется выбор. Раньше ты просто реагировал. Теперь ты можешь решать.
— Но как узнать — правильный ли выбор?
Дон Хуан поставил чашку.
— Никак. Ты узнаешь это позже. Или никогда. Выбор потому и выбор, что отменяет другие варианты. Ты не сможешь прожить все ветки. Даже дубль не может, хотя он близок к этому.
Он посмотрел на небо. Солнце уже село, но свет еще держался — тот самый сумеречный свет, который делает предметы одновременно четкими и призрачными.
- Ну допустим, материальность – это свойство восприятия, а что же такое время, дон Хуан? Скажешь – оно – тоже мое восприятие?
- Все зависит от того, о каком времени мы с тобой говорим, о времени твоего восприятия или о времени восприятий огромных сущностей, у которых ты одалживаешь энергию на свое восприятие. Главное – понять, что время – которое существует даже если тебя нет, существует потому, что есть кто-то еще. Что касается твоего личного времени – оно исчисляется в терминах твоей осознанности и способности ее сохранить, приумножить и использовать. Он напомнил мне: — Сорок лет могут быть одним мгновением. И одно мгновение может растянуться на сорок лет. Ты же знаешь.
Я знал. Пять секунд остановки сердца — и семьдесят лет в параллельной реальности. Другая жена. Другая работа. Другой дом. И возвращение — с памятью, которая тает быстрее, чем дым от потушенной свечи.
— В чем смысл? — спросил я. — Зачем переживать целую жизнь, чтобы забыть ее через минуту после пробуждения?
— А зачем переживать эту жизнь, — дон Хуан обвел рукой веранду, пустыню, горы на горизонте, — чтобы забыть ее через минуту после смерти?
Я не нашелся, что ответить.
— Ты не помнишь свои прошлые жизни, — продолжал он. — Но они в тебе. Они сделали тебя таким, какой ты есть. Каждая бороздка колеса времени оставляет след. Не в памяти — в энергии. Воин отличается от обычного человека не тем, что он помнит больше. Воин отличается тем, что он перестал цепляться за память. Он знает: то, что он помнит — не важнее того, что забыл.
— А что важно?
— Только то, что ты делаешь сейчас. В этом перекрестье. С этой шляпой. С этим чаем. С этим разговором, который мы вели уже тысячу раз и будем вести еще тысячу.
Я посмотрел на шляпу. Она лежала на столе, потертая, с обвисшими полями. Обычная шляпа. Но Хенаро сделал на ней карту моего первого осознанного сна.
— Дон Хуан, — сказал я. — Та старуха. С черной аурой. Она действительно следит за мной?
— Следит, — подтвердил он. — Но не так, как ты думаешь. Она не охотник, а сторож. Она охраняет границу.
— Какую границу?
— Между теми, кто готов уйти, и теми, кто еще нет. Когда ты летел над трамвайной линией, ты был почти готов. Твое тело сновидения набрало достаточно плотности, чтобы перемещаться в мире первого внимания. Еще немного — и ты мог бы остаться там. Не умереть, нет. Просто... перейти.
— А она?
— Она посмотрела на тебя. Этого было достаточно, чтобы ты вернулся. Не потому, что она тебя прогнала. Потому что ты увидел в ее взгляде вопрос: «Ты уверен?»
— И я не был уверен.
— Конечно нет. У тебя были незаконченные дела. Девушка, от которой ты только что уехал. Книги, которые ты еще не написал. Люди, которых ты еще не встретил. Ты не был готов. Она это знала. Она всегда знает.
— А сейчас?
Дон Хуан посмотрел на меня долгим взглядом.
— Сейчас ты задаешь правильные вопросы. Это уже много.
Где-то вдали хрустнула ветка. Я обернулся — из темноты вышел Хенаро. Он был слегка запыхавшийся, но довольный.
Я надел шляпу. Она была мне впору.
