Сафар вернулся через десять минут — без сигареты, но с тем же спокойствием на лице. Будто успел не выкурить, а просчитать несколько вариантов исхода.
— Итак? — спросил он, вновь занимая своё место. — Решили, будете ли вы жить в мире, где дети знают правду, или предпочитаете продолжать семейную традицию «объясним потом»?
— Мы согласны, — ответила Сейран раньше, чем успел открыть рот Ферит.
Он удивлённо посмотрел на неё, но не возразил.
— С условием, — добавила она.
— Я слушаю, — кивнул Сафар.
— Мы сами выбираем, что и когда становится публичным, — сказала Сейран. — Не твои юристы, не журналисты, не обиженные родственники. Мы.
— И второе, — продолжил Ферит, подхватывая её мысль. — Ни один документ не подписывается без полного доступа к архивам. И твоим, и нашим. Без этого это очередная игра вслепую.
На губах Сафара мелькнула тень одобрения.
— Это разумно, — сказал он. — Я не собираюсь тащить вас на площадь с плакатами, если вы думаете именно так.
Он подвинул к ним тонкий, но плотный файл.
— Здесь черновой вариант соглашения. Даже не договора — намерений. Юристы могут дописать детали. Но суть в трёх пунктах: полный обмен информацией, создание фонда и совместное заявление.
— Совместное — это какое? — насторожился Ферит.
— Там будет три подписи, — ответил Сафар. — Корхан, Эмироглу… и Шанлы.
Комната будто на секунду охладилась.
— Шанлы? — переспросила Сейран. — Ты хочешь вписать в эту историю мою фамилию?
— Она уже там, — спокойно сказал он. — Только сейчас — в виде пустого места, на которое всем удобно было сваливать ответственность.
Он посмотрел прямо на неё:
— Ты — единственный человек из Шанлы, который не просто пострадал от этих сделок, но и продолжает в них жить. Если мы говорим о прозрачности, твоё имя должно звучать не как «жертва» в примечаниях, а как сторона, принявшая решение.
— Она и так платила всю жизнь, — вмешался Ферит. — С неё достаточно.
— Я не предлагаю ей платить, — возразил Сафар. — Я предлагаю наконец перестать быть тем, о ком говорят, и стать тем, кто говорит.
Пелин нервно закрутила в руках крышку от ручки.
— Ты понимаешь, что это значит? — обратилась она к Сейран. — Твоё имя будет на документе, который признает: да, такие сделки были. Да, ты — их часть.
— Я и так часть, — сухо ответила Сейран. — Разница только в том, буду ли я молчать дальше.
Она опустилась на край дивана.
— Мне всю жизнь говорили: «потерпи, потом станет легче». Потом — никогда не наступало. Если сейчас я опять промолчу… какое «потом» я оставлю своим детям?
Ферит сел рядом, переплетая пальцы с её пальцами.
— Не только ты будешь под ударом, — тихо сказал он. — Моё имя там тоже будет. И фамилия.
Он посмотрел на Сафар:
— Ты уверен, что твоя семья готова к тому, что всплывёт? Уверен, что в ваших архивах нет того, что разрушит не только нашу репутацию, но и вашу?
— Абсолютно не уверен, — честно сказал Сафар. — Но я точно знаю, что если мы продолжим прятать эти вещи, они разрушат нас по одному, тихо.
Он усмехнулся уголком губ.
— Я предпочитаю революцию, чем гниение.
Дальше начался почти технический разговор: пункты, формулировки, сроки. Но именно в деталях обычно прячется самая опасная интрига.
— Здесь, — заметила Сейран, просматривая текст, — ты пишешь: «Фонд направляет часть средств на поддержку семей, пострадавших от конфликтов вокруг ювелирного бизнеса».
— Да, — кивнул Сафар.
— Конкретизируй, — сказала она. — Какие семьи? Только «уважаемые партнёры», как любил говорить Халис, или те же рабочие, которые лишились работы из‑за ваших игр?
Сафар приподнял бровь.
— Ты предлагаешь включить туда и простых сотрудников?
— Я предлагаю перестать делить людей на тех, у кого есть фамилии на вывесках, и тех, у кого только бейджики, — жёстко ответила Сейран.
Ферит посмотрел на неё с неожиданной гордостью.
— Запиши, — сказал он. — Иначе это будет не фонд, а очередная витрина.
Сафар медленно кивнул.
— Ладно, — сказал он. — Будет и этот пункт. Но учтите: так вы сильно увеличиваете и размер фонда, и количество людей, которые будут наблюдать за каждым вашим шагом.
— А разве не об этом ты мечтал? — сухо заметила Пелин. — О «прозрачности»?
Самая же тонкая ниточка интриги оказалась в разделе, который юристы, скорее всего, назвали бы второстепенным: «Информационные риски».
— Вот здесь меня интересует формулировка, — сказала Пелин, забрав у них лист. — «Стороны допускают возможность внешней утечки сведений и соглашаются действовать согласованно в случае информационной атаки».
— Это пункт здравого смысла, — пояснил Сафар. — Если наши архивы всплывут раньше, чем мы выйдем с заявлением, нас попытаются стравить. «Смотрите, какие мерзавцы Корханы», «какие мародёры Эмироглу»… стандартный набор.
Он посмотрел на Ферита:
— В таком случае мы или начинаем друг на друга валить всё, как делали наши деды, или выходим вместе и говорим: «Да. Это было. Это отвратительно. И мы этим занимаемся».
Сейран сжала губы.
— А если кто‑то из ваших решит в последний момент отдать бумаги не в фонд, а журналистам? — спросила она.
Ответ прозвучал не от Сафара, а от Пелин:
— Тогда начнётся то, что я вижу уже сейчас: все, кто когда‑то был в этих сделках, будут пытаться спасти свою шкуру. Кто‑то будет отрицать, кто‑то — требовать суда над мёртвыми, кто‑то — искать «козлов отпущения».
Она посмотрела на них троих.
— И в этом хаосе лучше всего чувствуют себя не те, кто прав, а те, кто лучше всех умеет управлять информацией.
— Например, ты? — прищурился Сафар.
— Например, я, — не моргнув, ответила Пелин. — И поверь, я ещё не решила, на чьей стороне окажусь, если всё пойдёт не так, как вы планируете.
Эта фраза повисла в воздухе, как тонкий, но острый нож.
— Ты сейчас шантажируешь? — спросил Ферит, не повышая голоса.
— Я сейчас напоминаю, — спокойно сказала Пелин, — что «прозрачность» — красивое слово, но за ним стоят очень конкретные люди. Со своими страхами, слабостями и интересами.
Она перевела взгляд на Сейран:
— Если вы всерьёз собираетесь разбудить старые архивы, вам нужно решение ещё по одному пункту, которого здесь нет.
— Какому? — насторожилась Сейран.
— Кому вы доверите момент, когда станет по‑настоящему больно, — ответила Пелин. — Кто будет рядом, когда начнут ломаться не только фамилии, но и связи. Когда кто‑то из ваших — или из их — решит, что лучше сдать всех, чем признать свою роль.
Она вздохнула.
— В такие моменты побеждает не тот, у кого больше денег или правды, а тот, у кого крепче нервная система. И кто раньше остальных понял, что нельзя верить ни одной бумаге без имени того, кто её держит.
Сафар медленно хлопнул крышкой папки.
— Звучит так, будто ты уже записала себя в совет фонда, — заметил он.
— Я не хочу проходить в историю как «беременная любовница, которая всех разрушила», — прямо сказала Пелин. — Я хочу войти туда как человек, который впервые сделал что‑то не только ради собственной боли.
Она скрестила руки.
— Так что да, возможно, я буду тем, кто заметит утечку раньше других. Или тем, кто поймёт, кто пытается нас подставить.
Сейран посмотрела на неё внимательно.
— А возможно — и тем, кто однажды решит, что слишком поздно что‑то спасать, — тихо добавила она. — И тогда уже вопрос доверия станет не юридическим, а личным.
Когда Сафар ушёл, оставив у них папку и свои контакты юристов, дом снова погрузился в вязкую тишину.
— Ты понимаешь, — сказала Сейран, обращаясь больше к себе, чем к остальным, — что теперь угрозы приходят не только из прошлого, но и из будущего?
— Зато впервые у нас есть шанс влиять на это будущее, — ответил Ферит. — Не просто от него прятаться.
Пелин встала.
— Я уеду на пару дней, — сказала она. — Есть люди, с которыми мне нужно поговорить. Архивы, которые стоит проверить, пока никто не успел их «случайно» поджечь.
— Это безопасно? — спросила Сейран.
— Нет, — честно сказала Пелин. — Но я уже жила в мире, где моих решений не было видно. Хочу посмотреть, каково это — жить, когда от них что‑то зависит.
Она уже дошла до двери, но обернулась:
— И ещё. Если что‑то из этого всплывёт раньше времени… не верьте первым заголовкам. В них всегда пишут ту правду, которая выгодна тем, кто успел первым.
Дверь за ней закрылась.
Снаружи буря, кажется, прошла мимо — дождь стих. Но внутри дома только начинался другой шторм: шторм решений, от которых зависело, останутся ли их дети заложниками чужих игр или станут теми, кто наконец‑то разорвёт этот круг.
И где‑то в глубине, среди старых стен, письма Халиса и Мехмета лежали рядом — как два голоса, которые слишком поздно поняли цену своих выборов.
