Я пришла на Новодевичье в пятницу, когда моя жизнь развалилась окончательно.
Пять лет отношений, общая ипотека, один кот на двоих, планы на свадьбу — всё это Андрей унёс с собой, когда съехал к своей стажёрке. Двадцатитрёхлетней. С длинными ногами и пустой головой. Классика жанра.
Я не плакала. Слёзы кончились где-то на третий день. Теперь была просто пустота. Огромная, ледяная, такая, что дышать больно.
Новодевичье я выбрала случайно. Просто шла по Москве куда глаза глядят, и ноги сами привели сюда. Красивое место — старые могилы, мраморные ангелы, тишина. Идеально для того, чтобы окончательно погрузиться в депрессию.
Я брела между могил, читая имена и эпитафии. Актёры, писатели, политики. Люди, которые жили, любили, страдали. А потом умерли. Как все умрут. Как умру я.
«Какой во всём этом смысл вообще?» — думала я, глядя на очередной памятник.
— Смысл в том, чтобы жить до последнего момента хорошо, — раздался голос за спиной.
Я обернулась.
На лавочке сидел мужчина. Дедушка. Лет восьмидесяти, в старомодном пальто и кепке. Лицо морщинистое, но глаза живые, с огоньком.
— Простите, я не…
— Ты вслух думала, — дед улыбнулся. — Про смысл. Слышал случайно. Извини, что влез.
— Да ничего. — Я пожала плечами, хотела идти дальше.
— Постой, — дед поднял руку. — Сядь на минутку. Поговорим. Мне скучно одному.
Я посмотрела на него оценивающе. Обычный дедушка, приходит на могилу жены, наверное. Безобидный.
Села.
— Меня Марина зовут.
— Борис Петрович. — Он протянул руку. Рукопожатие крепкое, сухое. — Так что у тебя случилось?
— А что заставляет вас думать, что у меня что-то случилось?
— Ну, ты в пятницу днём бродишь по кладбищу с лицом, как будто мир рухнул. — Борис Петрович хмыкнул. — Либо кто-то умер, либо расставание. У молодых обычно второе.
Я поджала губы.
— Расставание.
— Он идиот?
— Полнейший.
— Тогда радоваться надо, а не горевать. — Дед достал из кармана термос, отвинтил крышку. — Чай будешь?
— Что?
— Чай. Я с собой ношу. Тут холодно сидеть без горячего. — Он налил в крышку-чашку, протянул мне. — На, пей.
Хоть я и придерживалась маминой заповеди не брать ничего у незнакомцев, в этот раз я сделала исключение. Я просто чувствовала, что мне это необходимо.
Я взяла, сделала глоток. Обычный чай, крепкий, сладкий.
— Вот смотри, — Борис Петрович налил себе во вторую крышку. — Ты сейчас думаешь, что жизнь кончена. Что хуже уже не будет. Что ты никому не нужна.
— Откуда вы знаете, что я думаю?
— Потому что все так думают. Я вот с Лидкой своей сто лет прожил. Умерла три года назад. Думал — всё, конец, зачем мне дальше жить. — Он отпил чай. — А потом понял: она бы мне по башке надавала за такие мысли. Сказала бы: «Петрович, ты что, дурак? Живи, радуйся, пока можешь. Успеешь ещё тут полежать».
Я усмехнулась — первый раз за неделю.
— Мудрая была.
— Ещё какая. — Борис Петрович улыбнулся. — Так вот. Твой идиот ушёл? Ушёл. И слава богу. Значит, не твой был. Настоящий не ушёл бы. А ты теперь свободна. Можешь делать что хочешь. Мир открыт.
— У нас ипотека общая.
— Ну так выкупи его долю. Или продай свою. Деньги не жизнь — раз и навсегда не заканчиваются.
— Кот остался у него. Марсель.
— Ну и имечко вы коту выбрали. Плохо, думаешь, Марселю с дурачком твоим живётся?
Я хихикнула.
— Марселю абсолютно всё равно кто будет обеспечивать ему полную миску корма. Он любит только себя и поесть. Британцы все такие.
— Заведи собаку. Они вернее. Будет любить тебя и колбасу по отдельности, не как взаимосвязанные объекты.
Я рассмеялась. Первый раз за всю неделю — настоящий, живой смех.
Борис Петрович посмотрел на меня довольно.
— Вот видишь. Ещё не всё потеряно.
Я пришла на Новодевичье снова через неделю.
Просто захотелось. Погулять, подумать. И, если честно, встретить деда.
Он сидел на той же лавочке. Как будто ждал.
— А, Маринка! — обрадовался он. — Пришла. Садись, садись. Чаю?
— Спасибо. — Я села рядом, взяла крышку с чаем. — Вы часто тут бываете?
— Почти каждый день. Прихожу к Лидке, посижу, поговорю. Потом тут, на лавочке. Людей посмотрю, подумаю.
— Не скучно?
— А что делать? — Он пожал плечами. — Дома одному хуже. Телевизор я не смотрю. Хоть тут красиво, тихо. И Лидка рядом.
Мы сидели молча, пили чай. Было спокойно.
— Знаешь, — вдруг сказал Борис Петрович, — я в молодости лётчиком был. Истребители водил.
— Серьёзно?
— Угу. В пятьдесят четвёртом поступил в училище. Мечтал небо покорить. — Он прищурился, глядя вдаль. — Вот летишь на высоте десять тысяч, под тобой облака, над тобой — звёзды. И ты один. Свободный. Как птица.
— Это же опасно.
— Ещё как. Один раз чуть не разбился — двигатель отказал. Еле дотянул до аэродрома. Лидка потом неделю не разговаривала — испугалась, что овдовеет в двадцать пять. — Он засмеялся. — Но я же выжил. И ещё тридцать лет летал.
Он рассказывал дальше — про полёты, про друзей, про то, как познакомился с Лидой на танцах в офицерском клубе. Как ухаживал, как женился, как родилась дочка.
Я слушала, зачарованная. Его голос был живым, тёплым. Он говорил о прошлом так, будто оно было вчера.
— А потом, — закончил он, — я понял: главное не то, сколько ты прожил. Главное — как. Интересно или скучно. С любовью или с тоской. Я вот — без сожалений. Пожил на полную катушку.
— Вам повезло.
— Не повезло. Я сам делал свою жизнь такой. — Он посмотрел на меня. — И ты можешь. Тебе ж сколько?
— Тридцать два.
— Ха! Детка совсем. У тебя ещё полжизни впереди. Успеешь столько всего. Если не будешь ныть, конечно.
Я улыбнулась.
— Спасибо, Борис Петрович.
— Не за что. Приходи ещё, поболтаем.
Я приходила каждую субботу.
Месяц, два. Мы сидели на лавочке, пили чай, разговаривали. Он рассказывал истории, я — делилась новостями. Как продала бывшему свою часть квартиры, как взяла новую — маленькую, но свою. Как завела собаку — дворнягу из приюта, рыжую и смешную.
Борис Петрович радовался за меня.
— Вот видишь. Жизнь налаживается.
— Благодаря вам.
— Да брось. Ты сама справилась. Я просто чуть подтолкнул.
Однажды я спросила:
— А где ваша дочь? Она сюда не приходит?
Борис Петрович помрачнел.
— Далеко живёт. В Америке. Редко видимся.
— Жалко.
— Ничего. Так бывает. — Он пожал плечами. — Главное, что у неё всё хорошо.
Я пришла в последнюю субботу ноября.
Уже выпал снег, кладбище было белым, красивым. Я шла к лавочке, ожидая увидеть деда. Про себя я уже называла его «своим» дедом. Своего настоящего дедушку я не знала и Борис Петрович был избран для этой роли уже на третью встречу.
Его не было.
Я подождала полчаса. Час. Борис Петрович не пришёл.
Забеспокоилась. Может, заболел? Или что-то случилось?
Я решила найти могилу его жены. Он говорил — недалеко от лавочки, участок 17.
Пошла искать. Нашла через двадцать минут.
Могила была ухоженная, чистая. Памятник из чёрного гранита. Портрет женщины — красивой, с добрыми глазами.
«Лидия Ивановна Воронова. 1934-2021».
А рядом — второй портрет.
Мужчина в военной форме лётчика. С медалями на груди.
«Борис Петрович Воронов. 1935-2022».
Я стояла, не в силах пошевелиться.
2022 год. Три года назад.
— Нет, — прошептала я. — Это невозможно.
Но дата была чёткая, выгравированная.
Я достала телефон. Набрала в поиске: «Борис Петрович Воронов лётчик».
Вылезла статья. Некролог.
«Скончался известный военный лётчик, полковник в отставке Воронов Борис Петрович. Герой труда, ветеран. Прожил долгую, достойную жизнь…»
Дата смерти: 12 марта 2022 года.
Я опустила телефон.
Всё это время я разговаривала с… призраком?
Но он был настоящим. Реальным. Поил меня чаем, смеялся, рассказывал истории.
Я посмотрела на портрет. Борис Петрович смотрел с фотографии — молодой, улыбающийся.
— Спасибо, — прошептала я.
Я пришла на кладбище в последний раз в воскресенье.
Пришла попрощаться. Купила цветы, принесла к могиле. Положила на гранит.
— Спасибо, Борис Петрович, — сказала я вслух. — За всё. За то, что вытащили меня из ямы. За то, что напомнили — жизнь прекрасна.
Ветер шелестел в голых ветках. Тихо, спокойно.
Я постояла минуту, развернулась, пошла к выходу.
На центральной аллее, у ворот, остановилась. Что-то заставило меня оглянуться.
В конце аллеи стоял Борис Петрович.
Он был почти прозрачным — видны были деревья сквозь него. Но улыбка — та же, живая, тёплая.
Он поднял руку. Помахал мне.
Я застыла. Он улыбнулся шире. Потом приложил руку к козырьку — отдал честь. По-военному чётко.
И растворился. Просто растаял в воздухе, как утренний туман.
Я стояла, глядя на пустое место.
Потом улыбнулась. Сквозь слёзы.
— До свидания, дед.
Я больше не возвращалась на Новодевичье. Не было нужды.
Жизнь пошла дальше. Я устроилась на новую работу, подружилась с коллегами, начала ходить в походы, на танцы. Завела блог про собаку — он неожиданно выстрелил, появились подписчики, даже немного денег.
Встретила мужчину. Хорошего, надёжного. Мы не торопились — просто встречались, узнавали друг друга.
И каждый раз, когда мне было тяжело, когда хотелось опустить руки — вспоминала Бориса Петровича.
«Главное — как ты прожил. Интересно или скучно».
Я выбрала интересно.
Прошло два года.
Я шла по Москве весенним утром — солнце, тепло, воздух пах цветами. На руке — обручальное кольцо. Рядом — муж, рыжая собака на поводке.
Мы болтали, смеялись. И вдруг я почувствовала — чей-то взгляд.
Обернулась.
На углу улицы стоял старик. Знакомый силуэт — пальто, кепка.
Борис Петрович.
Он смотрел на меня и улыбался.
Потом кивнул — одобрительно. «Молодец, мол. Справилась».
Я улыбнулась в ответ.
Моргнула — и его как не бывало.
Может, показалось. Может, просто похожий дед. А может — нет.
— Всё нормально? — спросил муж.
— Да, — я взяла его за руку. — Всё отлично.
Мы пошли дальше.
А весна пахла жизнью. Новой, яркой, прекрасной.
На Новодевичьем покоятся сотни людей. Их истории, их жизни, любовь.
Некоторые ушли спокойно. Некоторые — с сожалением. А некоторые остались. Ненадолго. Чтобы помочь живым.
Напомнить: жизнь коротка и прожить её надо достойно. С любовью, смехом, интересом.
Потому что мёртвые помнят — какого это было. Жить.
И иногда им больно смотреть, как живые тратят свою жизнь на страдания и сожаления.
Тогда они приходят. Садятся рядом на лавочку и угощают чаем.
Рассказывают истории.
И уходят когда видят: человек снова улыбается.
Потому что их работа выполнена и жизнь продолжается.
Ваша подписка и лайк — лучшая мотивация для авторов ❤️