Сегодня «приворот» — это или мем из интернета, или дорогая услуга в рекламе, таргетированной на уязвимых людей. Кажется, что любовная магия — вещь сугубо интимная, маргинальная и, в общем, «бабская». Но исследования рисуют картину, которая может удивить современного человека. В старые времена рукописные тетрадки с заговорами продавались на Красной площади в одном ряду с Псалтырью, а переписывали их на продажу не деревенские знахарки, а грамотные мужчины — дьячки и семинаристы, которым нужен был приработок. Давайте изучим эту удивительную Вселенную!
Социальный портрет
Современные представления о любовной магии на Руси — это бабка-колдунья в темной избе, свеча, нашептывание…. Так вот — это не так. В реальности XVII–XVIII веков главным потребителем и распространителем приворотных текстов был мужчина!
Грамотных женщин тогда было ничтожно мало, а заговоры — это прежде всего рукописная традиция. Переписывали «тетрадки» с присушками дьячки, подьячие, семинаристы — народ грамотный, но небогатый, для которого изготовление магического «самиздата» было неплохим приработком.
В высших слоях общества расклад был ещё интереснее. Московские боярские жены, когда муж охладевал, действительно ездили к ворожейкам — но не привораживать, а «отвораживать» конкуренток или лечить супруга от мнимой порчи.
Мужчины же из приказной среды, судейские дьяки и даже губные старосты, которые по долгу службы должны были бороться с «воровскими кореньями» и гадательными книгами, сами хранили у себя в ящиках списки заговоров.
Изучение сыскных дел XVII века показывает: когда у подьячего находили «богоотметные» тексты, он на допросе крестился и кланялся, но через год-два в его же сундуке оседала новая тетрадка. Потому что система не работала как цензура — она работала как фильтр: нельзя хранить, но очень нужно.
Но самый удивительный факт обнаружил знаменитый фольклорист Андрей Топорков, изучавший рукописные сборники XVIII века. Заговоры продавали. И не где-нибудь тайком в подворотне, а в книжных рядах на Красной площади — в самом центре Москвы, где торговали Псалтырями, Часословами и лубочными картинками.
Семинаристы, не попавшие в приход, и дьячки, оставшиеся без места, переписывали «Сон Богородицы», «Ерусалимский свиток» и тут же — «Присушку на красну девицу». Сборник стоил копейки, спрос был стабильный, а власть смотрела сквозь пальцы: слишком массовый был товар.
Любовная магия была не маргинальной практикой, а частью повседневного быта, таким же рыночным товаром, как калачи или восковые свечи.
Наследники проклятий
Когда смотришь на русский любовный заговор XVII века с его «как воск сей тает, так и ты тай по мне», кажется, что вот она — исконная славянская древность, языческая плоть, которую церковь так и не смогла переплавить.
Но если размотать эту формулу назад, на пару тысяч лет, выяснится: наши бабки в Полесье шептали то же самое, что хеттские жрецы — за полторы тысячи лет до Рождества Христова. В библиотеке ассирийского царя Ашшурбанапала археологи нашли сборники заклинаний «маклу» и «шурпу» — «сожжения».
Там всё просто: ведьма лепит фигурку врага из воска, смолы или теста и бросает в огонь. «Кто ты такая, ядовитая ведьма, — причитает колдун, — в сердце которой сокрыто название моего несчастья?» Механика та же, интонация та же. Только в Ассирии врага уничтожали, а в России — любимого поджаривали.
Это смещение вектора произошло не вдруг и не само собой. Античные магические папирусы пестрят и тем и другим: восковые куклы прокалывали иглами, чтобы убить врага, но их же использовали и чтобы «возгорелся в её сердце огонь любви, и ни на кого взглянуть она не смогла».
Римский поэт Гораций высмеивал ведьму, которая лепила восковое подобие человека для любовных целей — ещё в I веке до нашей с вами эры. Получается, что европейская и ближневосточная магия таскала с собой этот набор инструментов тысячелетиями, просто переставляя галочки: сегодня проклясть врага, завтра присушить соседку.
Самое здесь важное и примечательное — это агрессивная суть приворота. Он всегда был про подчинение, про подавление воли. Вот, например, еврейский магический рецепт XV века: «Напиши имена на яйце и опусти его в огонь, и пусть, как этот огонь сжигает яйцо, также загорится любовь такой-то к такому-то».
А вот русская «присушка» из олонецкой тетрадки: «Как воск ярый топитца, так бы у рабы Божией сердце кипело и горело». Разница — только в языке и в том, что вместо яйца иногда берут свечу.
Механика едина: любовь здесь — это горение, боль, потеря себя.
Анатомия русской «присушки»
Многие привороты похожи на описание клинической картины болезни: девушка должна «сохнуть», «чернеть», «чахнуть» и «таять». У неё пропадает аппетит, её тошнит от еды, она не спит ночами, бьется в истерике, «рвёт на себе волосы», а в запущенных случаях — «в стены колотит».
И это состояние считается не отклонением, а нормой, то есть доказательством того, что магия «сработала». Чем хуже объекту, тем качественнее приворот.
И здесь на сцену выходит тоска. В заговорах она не чувство, а живое существо. В классическом мезенском тексте картина маслом: посреди избы лежит доска, а под доской сидит Тоска. «Плачет тоска, рыдает тоска, белого света дожидается!».
У неё нет рук, нет ног, она слепая — и это специально. Ее нельзя пожалеть, договориться с ней. Ее можно только «послать» на кого-то. Заклинатель буквально берет это безногое, слепое, воющее существо и переселяет его в объект страсти. Тоска должна впиться в сердце, въесться в кровь. Человек превращается в инкубатор для чужой боли, запущенной туда по приказу.
Но сначала нужно… добраться до места силы. И тут крестьянин, который никогда не выезжал дальше соседнего уезда, в заговоре отправляется в сложнейшее географическое путешествие. «Встану, пойду в чистое поле, под восточную сторону, к синему морю, к Окиян-морю, к камню Алатырю».
Маршрут сквозной: из избы — в двери, из дверей — в ворота, из ворот — в чистое поле, а там уже рукой подать до центра мира. Этот камень Алатырь — «всем камням отец», пуп земли, лежит посреди моря на острове Буяне, и на нем стоит то церковь, то престол, то дубовая колода, а иногда — дьявольское болото. Туда можно прийти к Христу с архангелами, а можно — к сатане.
По сути это портал: чтобы достать сверхъестественную силу, нужно сначала оказаться в сверхъестественном месте. Крестьянин XVII века никогда не видел океана, но его тоска плавала по Окияну каждый раз, когда он открывал заговорённую тетрадку.
Горящие следы
Чтобы приворот сработал, нужно было не просто пробормотать «раба Божия сохни». Нужен был физический мостик к человеку: волос, капля пота, нитка от одежды, а лучше всего — след. В прямом смысле.
Порой тот кусочек земли, на который наступила жертва, вырезали ножом и несли в печь. В былине о Добрыне и Маринке этот ритуал так: колдунья берет «следочки горячия», кладет их в печь на дубовые дрова и приговаривает: «Сколь жарко дрова разгораются, разгоралось бы сердце молодецкое».
Уже упоминавшийся Топорков нашёл прямое подтверждение, что это не поэтический вымысел, а дословная цитата из реального «блудного заговора», изъятого у попа Макария Иванова в 1753 году. Поп писал: «Как след горит, тако бе горела девица и тело, и сердце, и кровь, и печань».
Печь здесь работала не отопительным прибором, а порталом: через неё ведьма соединяла жертву с огнём, а сердце приравнивалось к печному горнилу.
В русской и любой другой народной любовной магии, в отличие от историй из фильмов, не было ни романтики, ни взаимности. Было рабство, оформленное как страсть.
«Отсушка» и отворот
Надо помнить, что любовная магия никогда не была только про «зажечь». У неё имелась и оборотная сторона: если присушки работали на разгон крови и горение, то отсушки — на лёд, статику и полную неподвижность.
Например, в кондопожском ритуале, например, в стакан клали камень, ставили его на северное окно и приговаривали: «Как вода холодна в этом стакане, как камень холоден, как северный ветер холод, будь и ты ко мне холоден».
Чаще всего остуда снимала чужие привороты. Наши предки не были наивными и отлично понимали, что «любовь до гроба», возникшая внезапно у женатого мужа к соседке — это не судьба, а порча.
В травниках XVIII века сохранились инструкции: если жена не любит мужа — дай ей съесть «белый ядрёный корешок» (молодой клубень ятрышника), а если мужа приворожили — дай черный, вялый, перезимовавший, и «стоять не будет».
То есть та же самая ботаника, что работала на присуху, работала и на отсушку — просто меняли фазу луны, цвет корня и интонацию. Приворот делали на растущую, отворот — на убывающую.
Что ещё отличало отсушку от приворота? Это своего рода «легальность». Приворот считался бесовщиной, но к отвороту, особенно если он снимал чужое колдовство, церковь относилась снисходительно.
В ритуалах сплошь и рядом мелькают свечи, иконы и молитвы: «Господи, сохрани и спаси! Соль белая, с Раба Божьего грязь забери, впитай тоску-горемыку и помыслы порченные». Соль грели над свечой, сыпали за порог, а потом шли причащаться. Получалась странная гибридная конструкция: христианство как антидот от языческой любви.
Приворожённый был одержим бесом страсти, отворот изгонял беса — и делал это почти каноническими средствами. Так что, когда сегодня в интернетах спорят, можно ли снять порчу молитвой, ответ прост: наши предки этот спор решили триста лет назад, и решение было — можно, если очень надо вынуть из человека занозу чужой любви.
А что хранится в нашей собственной семье? У кого-то в серванте до сих пор лежит пожелтевшая тетрадка прабабушки, где между рецептами пирогов и номерами телефонов вдруг проступает «Слово от тоски» или «Отворот от вина». У кого-то бабушка шёпотом рассказывала про девку, которую «испортили» перед свадьбой.
Соберите все эти истории и запишите в блоге Nadi с помощью искусственного интеллекта! Переходите по ссылке и начинайте сохранять семейную историю прямо сейчас!