Экран старого планшета, забытого на тумбочке в коридоре, внезапно засветился в полумраке. Я как раз вытирала руки вафельным полотенцем — на кухне остывали фаршированные перцы, которые я наготовила на два дня вперёд.
Мой муж, Денис, должен был вернуться из очередной «командировки» в Стерлитамак только завтра утром. Он работал торговым представителем, по крайней мере, так было написано в его трудовой книжке, которую я не видела уже года два.
Я подошла к тумбочке, чтобы выключить звук у планшета — девятилетний Никита уже спал в своей комнате, и резкие звуки могли его разбудить. На экране висело пуш-уведомление.
«Елена, 29, находится в 2 км от вас. Начните чат!» — радостно сообщала иконка приложения для знакомств Tinder.
Моя первая мысль была до тошноты трусливой: наверное, это вирус. Или спам. Я всегда так делала — искала ему оправдания раньше, чем он успевал открыть рот.
Руки задрожали. Я тревожный человек, из тех, кто десять раз проверит утюг перед выходом и будет изводить себя сомнениями из-за косого взгляда начальницы. На заводе, где я работаю контролёром микросварки, эта черта помогает — брак я замечаю мгновенно. Но в семейной жизни моя тревожность играла против меня. Я боялась конфликтов до одури.
Планшет не был запаролен. Денис отдал его сыну для мультиков, но забыл выйти из своего старого Google-аккаунта. Я нажала на уведомление. Приложение потребовало обновить данные, но на секунду высветился профиль Дениса. Фотография, сделанная в нашей ванной. Статус: «Свободен, ищу лёгкого общения на вечер».
Было хреново, не буду врать. Дышать стало тяжело, словно в кухне разом выжгли весь кислород. Я опустилась на табуретку, тупо глядя на кастрюлю с перцами.
Денис ездил в свои командировки последние четыре месяца. Денег привозил мало, жаловался на кризис, на начальство, на урезанные премии. Я тянула семью на свою заводскую зарплату в сорок две тысячи, брала дополнительные смены в выходные. Уставала так, что от рези в глазах не могла смотреть на свет. А он, значит, искал лёгкого общения.
Хотелось расплакаться, спрятаться под одеяло и сделать вид, что я ничего не видела. Но вместо этого рука сама потянулась к моему телефону.
Я набрала номер Игоря, начальника Дениса. Звонить в одиннадцать вечера было неудобно, но меня колотило от адреналина.
— Алло, Алина? — голос Игоря звучал сонно и удивлённо.
— Игорь, простите ради бога. Денис должен завтра из Стерлитамака вернуться, а у него телефон недоступен. Вы не знаете, в какой он гостинице?
В трубке повисла тяжёлая пауза. Было слышно, как на заднем фоне работает телевизор.
— Алина... А Денис тебе ничего не сказал?
— О чём?
— Я уволил его. Ещё в октябре. За систематические прогулы и пьянство на рабочем месте. Извини, я думал, ты в курсе.
Я отключилась. Два месяца. Он не работает уже два месяца.
В голове начал складываться уродливый пазл. Его вечный запах перегара, замаскированный мятной жвачкой, когда он «возвращался с трассы». Отсутствие денег. Вечно мятая одежда.
Если он не в Стерлитамаке, то где? Я открыла детализацию расходов по нашей общей карте, к которой у него был привязан счёт. Обычно я туда не смотрела — доверяла. Сегодня посмотрела.
Транзакции за последние три дня: магазин «Красное и Белое» на улице Зорге. Шаурмичная там же. Снова алкомаркет. Улица Зорге — это в трёх остановках от нашего дома в Уфе. Там живёт его дружок Вадик, запойный товарищ, с которым я запретила Денису общаться ещё год назад.
Знаете, что больнее всего? Не измена. Больнее всего чувствовать себя круглой идиоткой, которая жарила котлеты уставшему добытчику, пока он бухал в соседнем районе.
Уснуть я не смогла. Просидела на кухне до утра, глядя в окно на серые хрущёвки. Утром Никита проснулся в школу. Я приготовила ему завтрак, заплела — по привычке — невидимые волосы за уши, поцеловала в макушку.
— Мам, ты чего бледная? — спросил сын, уплетая кашу.
— Не выспалась, котёнок. Беги, опоздаешь.
В половине десятого в замке повернулся ключ. Я замерла в коридоре.
Денис ввалился в квартиру. Помятый, с мешками под глазами, куртка пахнет дешёвым куревом и застарелым перегаром. В руках — сиротливая шоколадка по акции.
— Привет, Танюш... тьфу, Алин, — он запнулся на моём имени. — Устал как собака. Трасса тяжёлая была, снег метёт.
Меня затрясло. Не от страха — от брезгливости.
— Трасса на улице Зорге сильно заснежена? — тихо спросила я.
Он замер, стягивая один ботинок. Глаза забегали.
— Ты о чём?
— О твоём увольнении в октябре. И о том, что ты бухаешь у Вадика на мои деньги, пока я на заводе смены беру.
— Ты чё несёшь?! — Денис резко выпрямился. Агрессия — его лучшая защита. — Какого хрена ты в моих вещах роешься? Ты совсем рехнулась на своей работе?
В этот момент входная дверь снова открылась. Эмма Борисовна. Моя свекровь имела отвратительную привычку приходить без стука, открывая дверь своим ключом. Она всегда появлялась тогда, когда её не ждали.
Она шагнула в коридор, окидывая меня привычно-презрительным взглядом. Мой старый халат, растрёпанные волосы — всё это моментально стало аргументом против меня.
— А что тут за крики с утра пораньше? — Эмма Борисовна поправила норковую шапку. — Дениска только с дороги, а ты ему уже мозги пилишь? Господи, Алина, ты бы хоть в зеркало на себя посмотрела. Выглядишь как уборщица.
— Ваш сын не с дороги. Ваш сын два месяца как безработный алкаш, который спускает семейный бюджет у друга на Зорге, — мой голос дрогнул. Я ненавидела себя за эту дрожь. Тревога внутри кричала: «Замолчи, будет хуже!», но слова уже вырвались.
Денис побагровел. Ему было стыдно перед матерью, но признавать вину он не умел генетически.
— Закрой свой рот! — рявкнул он, шагнув ко мне.
Шум разбудил Никиту. Точнее, он, видимо, вернулся из школы за забытой сменкой — я даже не услышала, как он вошёл в квартиру. Сын застыл в дверях своей комнаты, испуганно глядя на нас широко раскрытыми глазами.
— Папа? — тихо сказал Никита.
Денис даже не обернулся. Его трясло от злости, что его ничтожество вскрылось так буднично.
— Ты, истеричка заводская, будешь мне указывать?! — Он замахнулся и наотмашь ударил меня по лицу.
Звонкая пощёчина обожгла щёку. От неожиданности я пошатнулась и ударилась плечом о шкаф. В ушах противно зазвенело. Я схватилась за лицо, не веря в происходящее. За десять лет брака он мог хамить, мог унижать словами, но руку поднял впервые. И сделал это при ребёнке.
Я ждала, что свекровь ахнет. Что она остановит сына. Но Эмма Борисовна лишь мстительно поджала тонкие губы.
— Так её, страшную! — громко крикнула свекровь, глядя на меня с нескрываемым удовольствием. — Совсем мужа запилила! Ни кожи, ни рожи, а гонора как у королевы! Давно надо было на место поставить!
Никита заплакал. Тонко, жалобно, как в раннем детстве. Он бросился ко мне, обхватив меня за талию, и с ужасом посмотрел на отца.
Денис тяжело дышал, глядя на свою руку, словно не понимая, что сделал. А потом презрительно сплюнул на линолеум.
— Собирай манатки, — бросил он мне. — Я в своём доме этот цирк терпеть не буду.
В своём доме. Квартира была куплена до брака. Моей бабушкой. Оформлена на меня. Но за эти годы Денис и Эмма Борисовна так часто называли её «нашей», что сами в это поверили.
Боль в щеке пульсировала, отдаваясь в виски. Я обняла плачущего сына, чувствуя, как его маленькое сердце колотится о мой живот. В этот момент вся моя тревожность, весь мой страх перед будущим, перед скандалами, перед одиночеством — всё это просто выключилось. Сгорело, как микросхема при перепаде напряжения.
Я не стала кричать. Не стала бить посуду. Я молча поднялась, погладила Никиту по голове и посмотрела на мужа.
— Иди в свою комнату, Никита, — ровным голосом сказала я, не сводя глаз с мужа. — Одевайся. Мы идём в школу.
Сын шмыгнул носом и скрылся за дверью. Денис хмыкнул, победно переглянувшись с матерью. Они решили, что моя покорность — это капитуляция. Что я утрусь, поплачу в ванной и пойду жарить ему яичницу, проглотив обиду, как делала сотни раз до этого.
Я прошла мимо них, накинула куртку прямо поверх рабочего свитера, взяла сумку и вывела сына в подъезд. Щёку жгло огнём, но внутри разливался странный, ледяной покой. Тревога, которая душила меня годами, заставляя извиняться даже за чужие ошибки, внезапно исчезла. Мне больше не нужно было бояться, что он сорвётся и устроит скандал. Он уже сорвался. Худшее произошло.
Иногда нужно получить по лицу, чтобы вспомнить, кому принадлежит твоя собственная жизнь.
Оставив Никиту у школы, я поехала на завод. Смена тянулась мучительно долго. Под лупой микроскопа мелкие детали микросхем сливались в одно серое пятно, но руки делали работу на голом автомате. В обеденный перерыв я зашла в банковское приложение, чтобы перевести деньги за чай в буфете.
На экране высветилось: 412 рублей.
Я обновила страницу. Ещё раз. Счёт, куда я переводила свою зарплату на «общие нужды» и будущую ипотеку, которую мы так и не взяли, был пуст. Вчера вечером там лежало сорок пять тысяч — мои отпускные и премия за переработки.
История операций показала перевод. В два часа ночи вся сумма ушла на карту Вадима, того самого дружка с улицы Зорге. Денис обчистил меня, пока я сидела на кухне и пыталась переварить его двойную жизнь. Видимо, на продолжение банкета не хватало.
Меня накрыла липкая, холодная паника. План, который я начала выстраивать в голове, рушился на глазах. Как подавать на развод? Как нанимать юриста по квартирным вопросам? У меня даже на хлеб до конца недели не оставалось, а до аванса было ещё десять дней.
Когда ты решаешь изменить всё, жизнь обязательно подкидывает тебе подножку, чтобы проверить — точно ли ты готова идти до конца.
В раздевалке меня нашла Рита. Она работала в соседнем цеху сварщицей, баба шумная, курящая, с выцветшей татуировкой на предплечье. Мы не были близкими подругами, но она сразу заметила моё состояние и красный след на щеке, который я безуспешно пыталась замазать дешёвым тональником.
— Убил бы, скотину, — выплюнула Рита, когда я, глотая слёзы, рассказала ей всё в курилке. Про перевод денег, про пощёчину при сыне, про ликующую свекровь. — Алинка, не вздумай терпеть. Мой первый муж тоже так начинал, еле живая унесла ноги.
Она молча достала телефон, потыкала в экран и перевела мне тридцать тысяч. Просто так. Без расписок и долгих уговоров.
— Отдашь, когда этого урода вышвырнешь, — отрезала она, увидев мои округлившиеся от шока глаза. — Юрист у меня есть. Зверь, а не мужик. Сейчас скину номер, скажешь, что от Маргариты с завода.
К вечеру я сидела в тесном кабинете юриста. Он долго изучал документы на квартиру. Бабушкина дарственная, старая выписка из Росреестра.
— Квартира ваша до брака, тут делить абсолютно нечего, — резюмировал он, поправляя съехавшие на нос очки. — Но он там прописан?
— Да, я сама его прописала пять лет назад, — мне было мучительно стыдно за свою глупость и слепую веру в крепкую семью.
— Значит, подаём два иска одновременно. Первый — на расторжение брака. Второй — на принудительное выселение и снятие с регистрационного учёта. Займёт время, суды у нас не быстрые, но мы его выставим по закону. Возвращайтесь домой и ведите себя предельно тихо. Не провоцируйте.
Я думала, что самое сложное — это принять решение уйти. Оказалось, сложнее всего — жить в одной квартире с врагом и делать вид, что ты сдалась.
Начался ад длиною в одиннадцать дней. Денис вёл себя как полноправный хозяин, победивший в тяжёлой войне. Он пил пиво перед телевизором, разбрасывал грязные вещи, требовал ужин. Я готовила только на себя и Никиту, а его одежду молча сдвигала в угол. Денис орал, топал ногами, швырял пульты в стену, но больше не бил — видимо, что-то в моём глухом молчании его настораживало.
На пятый день явилась Эмма Борисовна. Я сидела за кухонным столом и помогала Никите с английским на своём рабочем ноутбуке. Дорогой аппарат, я брала его в кредит специально для подработки по вечерам, чтобы вытянуть семью.
Свекровь зашла на кухню, поставила на плиту пакет с продуктами для «голодающего сыночка» и скрестила руки на груди.
— Ты почему с мужем не здороваешься, королева заводская? — с порога начала она. — Небось, стыдно за своё хамство? Извиниться не хочешь?
Я промолчала, продолжая диктовать Никите английские глаголы.
Моё спокойствие взбесило её больше, чем любая истерика или крик. Лицо Эммы Борисовны пошло неровными красными пятнами, она тяжело задышала.
— Я с кем разговариваю, дрянь неблагодарная?! — Она рванулась к столу, схватила мой ноутбук и с силой швырнула его на кафельный пол.
Раздался противный хруст пластика. Экран моргнул, покрылся густой паутиной трещин и навсегда погас. Никита вздрогнул и вжался в стул.
— Будешь знать, как мать мужа игнорировать! — выплюнула она, отряхивая руки, словно испачкалась.
Я посмотрела на разбитый корпус. Семьдесят восемь тысяч рублей. Чек и коробка лежали в шкафу в коридоре. Я молча достала телефон из кармана, сфотографировала осколки со всех ракурсов, потом зашла в приложение и вызвала участкового для фиксации порчи имущества. Эмма Борисовна покрутила пальцем у виска и гордо удалилась в комнату к сыну, громко хлопнув дверью.
Они думали, что сломали меня, раздавили мою волю. Но каждый их удар, каждое слово лишь добавляли официальные бумаги в пухлую папку моего адвоката.
Одиннадцатый день выдался морозным. Была суббота. Денис мучился с тяжёлого похмелья, посасывая минералку на продавленном диване. Эмма Борисовна приехала с самого утра, чтобы сварить ему восстанавливающий куриный бульон. Семейная идиллия на фоне чужих квадратных метров.
В дверь позвонили. Я пошла открывать — на пороге стояла почтальонша с двумя заказными письмами из суда. Одно на имя мужа, второе на имя свекрови. Эмма Борисовна была прописана в соседнем доме, и почта часто приносила её извещения по нашему адресу, зная, что она постоянно торчит здесь.
Я бросила конверты на журнальный столик прямо перед носом Дениса и вернулась на кухню мыть посуду.
Раздался звук рвущейся плотной бумаги. Тишина. А затем грохот отодвигаемого стола.
Через секунду в кухню ворвался муж. Лицо перекошено, на виске бьётся вена, в руках смятый лист с гербовой печатью.
— Это что за цирк?! — заорал он, бешено тряся повесткой перед моим лицом. — Какой к чёрту развод?! Какое выселение?! Ты совсем больная? Эта квартира наша! Я сюда свои лучшие годы вложил! Ремонт тут мой! Обои кто клеил?!
— Моя бабушка клеила, восемь лет назад, — спокойно ответила я, вытирая тарелку полотенцем. — Ты за десять лет даже гвоздя в стену не вбил.
— Ах ты ж тварь! — Денис перешёл в глухое наступление, брызгая слюной. Он навис надо мной, пытаясь привычно задавить габаритами и криком. — Ты кому угрожать вздумала? Законодательница нашлась! Да кому ты нужна с прицепом, нищебродка страшная? Я у тебя половину отсужу, ты на улице останешься жить теплотрассу греть! У меня связи, ты забудешь, как сына зовут!
В коридоре громко охнула Эмма Борисовна. Она тоже вскрыла свой конверт.
Свекровь тяжело вплыла на кухню, держась за грудь. Лицо у неё было белее мела, губы тряслись.
— Денисочка... — прохрипела она, протягивая сыну бумагу. — Это что такое? Иск на восемьдесят тысяч? За какой ноутбук? Да он три копейки на рынке стоил! Вымогательница! Я на тебя встречное заявление в полицию напишу за клевету!
— Пишите, — я бросила полотенце на стол и повернулась к ним лицом. — Заодно объясните судье, почему вы громите чужие квартиры. А ты, Денис, иди собирай вещи. Повестка на предварительное слушание у вас на руках. Если не выедешь добровольно, выйдешь с судебными приставами под руки.
Уверенность в моём голосе сломала его. Агрессия моментально испарилась, сменившись липким, жалким страхом. Денис понял, что я не блефую и не шучу. Что юрист — настоящий, повестка — официальная, а его комфортная жизнь за чужой счёт закончилась прямо в эту секунду.
Он вдруг весь ссутулился, опустил плечи, лицо обмякло.
— Алин... Алин, ну ты чего? — забормотал он, делая робкий шаг ко мне и пытаясь взять за руку. — Ну поругались и поругались. С кем не бывает, нервы же у всех на пределе. Я же по пьяни тогда сорвался, ну прости дурака. Я пить брошу, слышишь? Завтра же работу найду нормальную. Давай заявление заберём, а? Никитке же отец нужен, как он без папки...
Я смотрела на Дениса. Он сутулился, неловко переминаясь с ноги на ногу в стоптанных домашних тапочках. Тот самый человек, который ещё десять минут назад грозился оставить меня на теплотрассе, теперь жалко заглядывал мне в глаза, пытаясь нащупать ту привычную, удобную Алину. Ту, которая всегда прощала.
Эмма Борисовна громко ахнула, схватившись за дверной косяк. Видеть, как её любимый сын унижается перед «заводской нищебродкой», было для неё невыносимо.
— Денис! Встань прямо! — рявкнула свекровь, забыв про свою показную сердечную боль. — Ты перед кем оправдываешься? Да кому она нужна с ребёнком? Пошли отсюда, пусть сама со своими проблемами возится. Посмотрим, как она через месяц на коленях приползёт!
Муж дёрнулся, словно от удара хлыстом. Манипуляции матери всегда работали на нём безотказно. Страх потерять лицо перевесил страх потерять комфорт. Он резко выпрямился, лицо снова исказила знакомая злобная гримаса.
— И правда, — процедил он, брезгливо отдёргивая руку от моего локтя. — Живи тут со своим выродком. Я себе нормальную бабу найду, без твоих закидонов. Подавись своей хатой.
Он метнулся в спальню. Раздался грохот выдвигаемых ящиков, звук падающих вешалок. Денис собирал вещи так же, как и жил — хаотично, шумно, оставляя после себя грязь. Он запихал в спортивную сумку свои футболки, бритву, забрал даже напольные весы, которые я покупала себе полгода назад. Эмма Борисовна стояла в коридоре, поджав губы, и сверлила меня ненавидящим взглядом.
Через двадцать минут входная дверь с грохотом захлопнулась. Они ушли.
В квартире повисла густая, непривычная тишина. Было слышно, как на кухне монотонно гудит старый холодильник.
Я не стала праздновать. Не налила себе вина, не звонила подругам с криками радости. Я просто сползла по стене в коридоре, уткнулась лицом в колени и просидела так, наверное, полчаса. Внутри было совершенно пусто, словно кто-то выскоблил меня изнутри железной ложкой.
А потом из своей комнаты тихо вышел Никита. Он подошёл ко мне, сел рядом на холодный линолеум и прижался худеньким плечом к моему боку.
— Мам, а папа больше не придёт? — шёпотом спросил сын.
— Не придёт, котёнок, — я обняла его, чувствуя запах детского шампуня. — Теперь мы будем жить вдвоём.
Он помолчал, ковыряя пальцем узор на обоях.
— Хорошо. А то я боялся, что он опять драться будет.
Услышать это от девятилетнего ребёнка было страшнее любой пощёчины. Я поняла, что сделала всё правильно. Слишком поздно, с кучей ошибок, но правильно.
Развод не бывает быстрым. Это в кино судья стучит молотком, и все расходятся по новым счастливым жизням. В реальности это выматывающая бюрократия, душные коридоры и бесконечные переносы заседаний.
Денис решил мстить мне тем единственным способом, который был ему доступен — он затягивал процесс. Он не являлся на суды, игнорировал повестки, брал больничные. Нас развели только через четыре месяца. Ещё два месяца ушло на то, чтобы принудительно выписать его из моей квартиры.
Свекровь тоже попыталась сыграть в гордость. Она просто проигнорировала иск о порче имущества, уверенная, что «из-за какого-то ноутбука никто связываться не станет». Суд вынес решение заочно. А через месяц судебные приставы арестовали её пенсионную карту, списав первую часть долга.
Эмма Борисовна звонила мне тем же вечером, проклиная меня до седьмого колена, обвиняя в том, что ей теперь не на что купить лекарства. Я молча дослушала её тираду и положила трубку. Потом заблокировала номер.
Свобода оказалась дорогой. И я платила за неё каждый день.
Финансово я рухнула в глубокую яму. Моя зарплата в сорок две тысячи разлеталась быстрее, чем я успевала её получить. Три тысячи уходило на кредит за разбитый ноутбук, которым я не могла пользоваться. Пять тысяч я отдавала Рите с завода — возвращала долг за оплату моего адвоката. Коммуналка, школьные поборы, еда.
Были недели, когда я варила суп из одной куриной спинки, оставляя мясо Никите, а сама ела пустой бульон с хлебом. Я брала любые подработки на заводе, выходила в ночные смены, возвращаясь домой с серым лицом и трясущимися от усталости руками.
Но самое тяжёлое было не безденежье. Самым тяжёлым было давление окружающих. Моя родная тётка, узнав о разводе, приехала ко мне без приглашения и устроила скандал прямо на кухне.
— Ты о чём думала, дура? — причитала она, размахивая руками. — Мужик в доме был! Ну выпивал, ну ударил разок, так у всех бывает! Мой покойный дядя Коля тоже с кулаками бросался, и ничего, золотую свадьбу справили! Кому ты теперь нужна под сорок лет? Ребёнка безотцовщиной сделала!
Я не стала с ней спорить. Просто налила ей чаю, а когда она ушла, долго стояла у окна, чувствуя, как внутри ворочается мерзкий червяк сомнения.
Иногда, в три часа ночи, когда бессонница сводила с ума, я лежала в темноте и думала: «А может, зря? Может, надо было потерпеть? Жили же как-то... Была иллюзия семьи». Эти ночные откаты выматывали душу, высасывали последние силы. Спасало только одно — я вспоминала звук той пощёчины и слова свекрови: «Так её, страшную!». И сомнения отступали.
Победа не пахнет шампанским. Она пахнет дешёвым кофе, валидолом и хроническим недосыпом.
Никита переживал развод тяжело. Он стал замкнутым, начал слегка заикаться, когда волновался. Мне пришлось выбивать направление к бесплатному психологу в поликлинике, сидеть в очередях, слушать советы специалистов. Сын любил отца, каким бы он ни был, и не мог понять, почему тот вдруг исчез из его жизни.
Денис не объявлялся. Он жил у матери, перебивался случайными шабашками и продолжал пить со своим дружком Вадиком. Алименты он платил издевательскими суммами — по две-три тысячи рублей раз в пару месяцев, ровно столько, чтобы его не привлекли к уголовной ответственности за злостное уклонение. Я перестала рассчитывать на эти подачки.
Прошёл год.
Время не лечит, оно просто наращивает толстую кожу поверх открытых ран. Я по-прежнему работаю на заводе контролёром. Кредит за разбитый ноутбук наконец-то выплачен. Долг Рите я закрыла ещё осенью, и теперь мы иногда вместе пьём чай в курилке.
Я не встретила сказочного принца на белом коне. Не открыла свой бизнес и не стала миллионершей. Я всё так же считаю акции в супермаркетах и откладываю деньги Никите на зимние ботинки. Моя квартира по-прежнему требует ремонта, обои в коридоре выцвели, а кран на кухне всё так же подтекает.
Но что-то безвозвратно изменилось.
Сегодня суббота. Я стою на своей крошечной кухне и варю себе кофе. Никита спит в своей комнате — вчера мы допоздна смотрели дурацкую комедию и смеялись до колик в животе. Его заикание почти прошло.
В прихожей тихо. Никто не ввалится с перегаром, никто не станет швырять обувь и требовать ужин. Мне не нужно прятать глаза, не нужно втягивать голову в плечи от резкого звука, не нужно оправдываться за то, что я существую.
Я делаю глоток горячего кофе и смотрю в окно на заснеженную улицу.
Раньше: опять. Теперь — просто просыпаюсь.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
