ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ: ОЗЕРО
Весна в тот год выдалась долгой и тягучей, как патока. Мария ловила себя на том, что смотрит в окно чаще обычного, будто ждёт кого-то. Итальянский торшер она переставила в угол — его свет стал казаться слишком жёлтым, слишком театральным. Хотелось настоящего. Солнечного.
Агентство работало как часы — двадцать пять моделей, контракты, съёмки, истерики, победы. Она была в своей тарелке, но тарелка вдруг стала чужой. Клиентки говорили: «Мария, вы прекрасно выглядите», — и она кивала, хотя внутри сидело странное чувство, будто она примеряет чужую жизнь.
Чудеса случались мелкие, но упрямые.
Как-то утром любимая кофейная чашка — та самая, с облупившимся ёжиком, подарок ведуньи, — сама подвинулась по столу на полсантиметра. Она точно помнила: поставила ровно, а через минуту чашка стояла иначе. Смешно, глупо, но мурашки побежали по рукам.
В другой раз в прихожей загорелась лампочка, которую она не включала. Просто вспыхнула сама, погорела минуту и погасла. Электрик развёл руками: «Проводка новая, не может быть».
А однажды ночью она проснулась от ощущения, что в комнате кто-то есть. Не страшно — тепло. Села на кровати, всмотрелась в темноту и увидела на подоконнике светящийся силуэт. Маленький, ростом с кошку. Он постоял секунду и растаял, оставив после себя запах... дыма? Леса? Она не поняла, но уснула с улыбкой.
Избушка на подоконнике теплела всё чаще. Иногда так сильно, что дерево становилось горячим. Мария научилась чувствовать эти моменты — значит, он думает о ней. Значит, жив.
---
Май вступил в права стремительно, как актёр, опоздавший на свой выход. Снег сошёл за неделю, трава вымахала по пояс, а в середине месяца ударила жара — такая, что асфальт плавился, а кондиционеры в московских офисах работали на износ.
К июню стало понятно: лето будет адским. Тридцать три в тени, влажность, ни ветерка. Город задыхался.
И тут позвонила Яна.
— Марусь, собирай купальник. Едем на озеро.
Яна была той самой подругой, с которой можно было не объяснять. Вместе с первого курса, вместе пережили всех мужиков, все кризисы, все тридцать три несчастья. Она работала архитектором, рисовала мосты, которые никто не строил, и была замужем за человеком, которого никто не понимал. Кроме Марии.
— Кто едет?
— Ленка с Катькой. Четыре подруги, одно озеро, никаких мужиков. Только солнце, вода и мы.
Ленка была адвокатом по разводам — циничная, острая на язык, с идеальным маникюром и полным отсутствием иллюзий. Катька — её полная противоположность: библиотекарь, романтик, коллекционирует открытки и верит, что где-то ходит её единственный, просто пока не нашёл.
Мария подумала секунду. Потом посмотрела на избушку — та молчала, была прохладной.
— Еду.
Озеро нашлось в Тверской области, километрах в ста от Москвы. Место было дикое — никаких баз отдыха, никаких катеров. Просто лес, песчаный пятачок и вода, прозрачная до самого дна.
Добирались на одной машине. Яна привезла огромный зонт от солнца, Ленка — холодильник с едой, Катька — пледы и подушки. Мария взяла только себя и маленькое полотенце. И избушку — сунула в сумку, сама не зная зачем.
— Ты с ума сошла? — Ленка выгружала провизию, косясь на Марию. — В такую жару — в джинсах?
— Переоденусь.
Она действительно переоделась. Купальник был скромный, закрытый — чёрный, без изысков. Но фигура... Ленка присвистнула:
— Ты чего, в спортзал заселилась? Откуда такая форма?
— Генетика, — отмахнулась Мария.
Она не стала рассказывать, что последние полгода каждое утро начинала с зарядки. Что плавала в бассейне до потери пульса. Что внутри сидело странное чувство: надо быть готовой. К чему — непонятно, но надо.
Девчонки разлеглись на пледах. Ленка намазывалась кремом от загара с фанатизмом химика, ставящего опыт. Катька читала книгу — старую, в мягкой обложке, с загнутыми страницами. Яна просто лежала, закрыв глаза, и улыбалась.
— Девки, — сказала она вдруг, не открывая глаз. — А помните, как мы в двадцать лет мечтали?
— Помню, — Ленка хмыкнула. — Я мечтала стать судьёй. Стала адвокатом по разводам. Считай, рядом.
— А я мечтала, — Катька оторвалась от книги, — чтобы он пришёл и сказал: «Я искал тебя всю жизнь».
— Нашёл?
— Нет пока. Но я верю.
Яна повернула голову к Марии:
— А ты, Марусь? О чём мечтала?
Мария молчала долго. Потом сказала:
— Чтобы был кто-то, кто заметит, что я сменила стрижку на полсантиметра.
Ленка фыркнула:
— Это всё бабские сказки. Мужики замечают только одно — в каком месте купальник уже.
— Не все, — тихо сказала Мария.
Она смотрела на воду, и в этот момент что-то случилось. Воздух будто дрогнул. Стал плотнее. Или это сердце ёкнуло?
Из леса выбежали собаки.
Две. Большие, лохматые, с голубыми глазами. Хаски — или очень на них похожие. Они вылетели на поляну, остановились, увидели женщин и... легли. Прямо в траву, высунув языки, будто только этого и ждали.
— Ничего себе, — Ленка села. — Чьи?
— Хозяин, видимо, рядом, — Яна пригляделась к тропинке.
И тут они услышали шаги.
Кто-то спускался к озеру. Шаги были лёгкие, уверенные, без пауз. Женщины смотрели в сторону тропы, но солнце стояло так, что свет бил прямо в глаза. Ничего не разобрать — только силуэт.
Мужской силуэт.
— Идиот, — Ленка фыркнула. — В такую жару в брюках.
Он вышел на открытое место, и они увидели его целиком.
Лёгкие летние брюки цвета светлого песка. Рубашка с длинным рукавом — белая, тонкая, расстёгнутая почти до пояса. Панама — вот это было неожиданно: смешная панама, на которой были изображены панды. Одна панда жевала бамбук, вторая висела на ветке, третья просто смотрела глупыми глазами. Панама была такой нелепой, такой живой, что Катька хихикнула.
— С ума сойти, — шепнула она.
Но Мария смотрела не на панаму.
Она смотрела на руки. Сильные, загорелые, с чётко прорисованными венами. На грудь — крепкую, с тёмными волосами, влажную от пота. На пресс — такой, что Ленка подалась вперёд, забыв про крем.
Он был старше их. Чуть за пятьдесят — определила Мария автоматически, профессионально. Но в нём было что-то... нестареющее. Не юношеское — другое. Крепкое, надёжное, как дерево, которое выстояло бурю.
В руке он держал посох.
Обычная палка, на первый взгляд. Но Мария смотрела на неё и не могла отвести взгляд. Посох был тёплого цвета, с резьбой, с какими-то знаками, которые хотелось разглядывать. Он выглядел живым.
На ногах — сланцы. На глазах — дорогие очки, в тонкой металлической оправе.
Он подошёл ближе, остановился в паре метров, улыбнулся. Улыбка была открытая, без тени смущения.
— Ничего себе компания, — сказал он. Голос оказался низким, чуть хрипловатым, с интонацией человека, который привык говорить мало, но по делу. — На поляну с русалками набрел. Не помешаю?
Девчонки переглянулись. Яна, главная по этикету, махнула рукой:
— Да валяйте. Места много.
— Я только искупаюсь. Если не против, положу вещи рядом.
— Кладите.
Он положил посох на траву — осторожно, почти нежно, будто это был не деревяшка, а живое существо. Снял панаму, повесил на сук. Стянул рубашку.
И тут Ленка перестала дышать.
Потому что тело у него было — как у тридцатилетнего. Широкие плечи, узкая талия, сухие, рельефные мышцы. Ни грамма лишнего. Загорелый до золотистого оттенка. На груди — несколько шрамов, мелких, почти незаметных, но они были.
Катька прошептала:
— Господи...
Ленка, придя в себя, толкнула Марию локтем:
— Ты посмотри, подруга. Таких в натуре не бывает.
Мария смотрела.
Он прошёл к воде — уверенно, спокойно, будто делал это тысячу раз. Собаки проводили его взглядом и остались лежать.
Вода приняла его с тихим плеском. Он нырнул — красиво, почти без брызг, — вынырнул метрах в десяти от берега, откинул голову, стряхивая воду с волос.
Мария поймала себя на том, что у неё пересохло в горле.
— Семьдесят пять, сто шестьдесят четыре , — сказала она вслух.
— Что? — Яна не поняла.
— В нём килограмм семьдесят пять, сто шестьдесят четыре рост. Я определяю на глаз.
— Ты сейчас про что? — Ленка хохотнула.
— Про вес. Я владелица агентства, между прочим. Это моя работа.
— А не работает ли у тебя сейчас что-то другое? — Ленка многозначительно подняла бровь.
Мария промолчала.
Он плавал долго. Кружил по озеру, нырял, переворачивался на спину и смотрел в небо. Собаки иногда поднимали головы, проверяли, где хозяин, и снова укладывались.
Наконец он вышел.
Вода стекала по груди, по животу, по ногам. Он шёл медленно, не спеша, будто давая себя рассмотреть. Катька покраснела и уткнулась в книгу. Ленка, наоборот, смотрела в упор, с профессиональным интересом женщины, которая уже ничего не стесняется.
Яна просто улыбалась.
А Мария... Мария смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое, давно забытое. То самое, что она думала — умерло навсегда.
Он подошёл к своему месту, вытерся майкой, накинул её на плечи. Потом повернулся к женщинам:
— Я не представился. Михаил.
— Яна.
— Елена.
— Катя.
— Мария.
Он кивнул каждому имени. Потом сел на траву, скрестив ноги, и вдруг спросил:
— А вы знаете, что на этом озере русалки водятся?
— Да ну, — Ленка фыркнула. — Сказки.
— Сказки, — согласился Михаил. — А хотите, покажу?
Он встал, подошёл к воде, наклонился и сорвал пушинку одуванчика. Самый обычный одуванчик, которых полно было по берегам. Поднёс к губам, что-то шепнул — женщины не расслышали, — и вдруг...
Он запустил пушинку над водой.
Не бросил — запустил, как запускают камешки, играя в «блинчики». Пушинка коснулась поверхности и... пошла скакать. Раз-два-три-четыре-пять! По воде побежали круги, будто действительно бросили камень. Пушинка прыгала, оставляла следы, а потом вдруг взмыла в воздух и исчезла.
Катька взвизгнула.
Ленка открыла рот.
Яна перекрестилась.
— Как... — только и смогла выдохнуть Катька. — Как это возможно?
Михаил пожал плечами:
— Вода помнит. Она помнит, как быть жидкой, как быть твёрдой, как быть паром. И иногда соглашается поиграть.
Он сел обратно на траву. Собаки подползли ближе, положили головы ему на колени.
— Это хаски? — спросила Яна.
— Наполовину. Мать — хаски, отец — волк. Волчата. Умные, как черти, и добрые, как дети. Рекс и Грета.
— И как вы их различаете?
— Грета умнее. Рекс — ленивее. А так — одинаковые.
Женщины рассмеялись. Напряжение спало. И начался тот самый разговор, который бывает только летом, у воды, когда солнце уже не жарит, а ласкает, и никуда не надо спешить.
Говорили о ерунде. О том, какая Москва стала невозможная. О том, что Ленка разводит очередную пару и клиентка плачет, а клиент требует вернуть кольцо тёщи. О том, что Катька нашла в букинистическом магазине книгу стихов 1923 года и теперь боится её открывать — вдруг рассыплется. О том, что Яна наконец-то выиграла конкурс — её мост будут строить в Нижнем Новгороде.
Михаил слушал. Не перебивал, не встревал с советами — просто слушал. И иногда рассказывал.
Короткие истории. Странные. Похожие на сказки, но без волшебства — или с ним, но таким естественным, что не замечаешь.
Про то, как в лесу можно заблудиться и найти себя. Про то, как старый пень, если попросить, может указать дорогу. Про то, как однажды он встретил Кота, который пел песни, и чуть не уснул навсегда.
— А вы что, серьёзно? — Катька смотрела круглыми глазами.
— А ты как думаешь?
— Я думаю... я думаю, что вы необычный.
Михаил улыбнулся:
— Я обычный. Просто много ходил.
Солнце клонилось к закату. Пора было собираться. Женщины начали нехотя складывать вещи.
И тут случилось то, чего Мария не ждала.
Она поднимала плед, и Михаил вдруг оказался рядом. Протянул руку, чтобы помочь. Их пальцы соприкоснулись — на секунду, не дольше.
И в эту секунду он поднял глаза.
Она тоже.
Солнце било сбоку, но она видела его лицо чётко, до морщинок у глаз, до седины в висках, до смешинки в углу рта. И вдруг всё исчезло — подруги, озеро, собаки, панама с пандами. Остались только его глаза.
Серые. Тёплые. Смотрящие прямо в душу.
И она услышала — не ушами, а кожей, сердцем, каждой клеткой:
— Я тебя нашёл. Это ты в красном пальто.
Она вздрогнула. Отшатнулась.
— Что?
— Извини, — он убрал руку. — Вслух сказал?
— Ты... ничего не говорил.
— Не говорил, — согласился он. — Или говорил. Неважно.
Он отошёл, подозвал собак, начал собираться.
А Мария стояла и не могла пошевелиться. Внутри полыхало. Всё горело — грудь, живот, ладони. Она чувствовала, как краснеют щёки, как бешено колотится сердце, как слабеют ноги.
— Марусь, ты чего? — Яна тронула её за плечо. — Застыла?
— Всё нормально.
— Нормально? Ты красная как рак.
— Жарко, — выдохнула Мария. — Очень жарко.
Михаил уже собрался. Стоял в сторонке, ждал, видимо, пока женщины уйдут, чтобы не мешать.
Ленка подошла к Марии, шепнула:
— Ты видела этого? Я б такого... эх, где мои двадцать лет.
— Лен, прекрати.
— А что? Я ж не замуж за него, я просто... полюбоваться. Ты видела пресс? Господи, в нашем возрасте так выглядеть...
— Ему за пятьдесят, — машинально ответила Мария.
— И что? Ты на него посмотри — здоровый как лось. И глаза умные. И собаки. Мужик с собаками — это сразу плюс сто очков.
— Лен, замолчи.
Ленка хитро прищурилась:
— А что это ты так покраснела? Неужели...
— Ничего. Собирайся, едем.
Они погрузили вещи. Мария села в машину, потому что свои руки не слушались. Сердце колотилось как бешеное.
И вдруг, уже закрывая дверцу, она услышала:
— Мария!
Он стоял у тропинки, с посохом в руке, с панамой на голове. Собаки сидели рядом, как два пушистых истукана.
— Можно у вас визитку попросить?
— Зачем? — выдохнула она.
— Рассказы писать. Вы интересная.
Ленка за спиной хрюкнула. Яна закатила глаза. Катька замерла с открытым ртом.
Мария порылась в сумке, нашла визитку. Подошла к нему — ноги ватные — протянула.
— Спасибо, — сказал он. — Я позвоню.
— Позвоните.
Он улыбнулся — тепло, открыто, как старому другу.
— Непременно. Счастливого пути.
---
Две недели.
Четырнадцать дней, которые стали вечностью.
Мария сходила с ума. Она проверяла телефон каждые пять минут. Носила его в руках по квартире, ставила на зарядку три раза в день, боялась пропустить звонок в душе или в магазине.
Чудеса продолжались. Ложка — да, та самая, чайная, с облупившимся покрытием — однажды подпрыгнула на столе и перевернулась. Мария смотрела на неё и смеялась — сквозь слёзы. Избушка на подоконнике горела огнём — тёплая, почти горячая. Значит, он думал о ней.
Но он не звонил.
Прошла неделя. Мария перестала есть. Похудела ещё на два килограмма, хотя куда уж. Клиентки говорили: «Мария, вы такая изящная!» — а ей хотелось кричать.
На восьмой день Ленка позвонила сама:
— Ну чё, позвонил твой Робинзон?
— Нет.
— Забудь. Все они одинаковые.
— Он не такой.
— Ага, все не такие, пока не позвонят. Марусь, ну сколько можно? Ты взрослая женщина, директор агентства. Ну встретила симпатичного мужика, ну пообщалась. Дальше-то что?
— Дальше — ничего. Я жду.
— Чего?
— Не знаю.
Ленка вздохнула:
— Ладно. Если позвонит — привези, посмотрим. Интересно посмотреть, что это за чудо, из-за которого ты сохнешь.
На одиннадцатый день Мария решила: всё. Хватит. Она выбросит телефон, уедет в Тайланд, откроет там агентство, выйдет замуж за массажиста. Жизнь продолжается.
В двенадцатый день она проснулась с мыслью: «А может, я всё придумала? Может, не было никакого взгляда? Может, показалось?»
Избушка на подоконнике была холодной. Каменной.
И в этот момент телефон зазвонил.
Номер незнакомый. Тверская область.
Она взяла трубку дрожащей рукой.
— Мария? — голос низкий, чуть хрипловатый. — Это Михаил. С озера. Помните?
— Помню, — выдохнула она.
— Извините, что долго. Я в больнице был, долечивался. Только сегодня выписался. И подумал... может, встретимся?
— Да, — сказала она слишком быстро. — То есть... да. Конечно.
— Я в деревне живу. Тверская область. Места красивые. Лес, речка. Если хотите, приезжайте в гости. Погуляем, поговорим. Без обязательств, просто... я хороший рассказчик. Обещаю, будет интересно.
Она молчала секунду. Потом сказала:
— Приеду.
— Отлично. Скину адрес. Жду.
Он повесил трубку. А Мария стояла посреди комнаты, прижимая телефон к груди, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Счастливые. Первые за много лет.
---
Деревня встретила её запахом сена и тишиной.
Она ехала три часа, и всё это время внутри дрожало: а вдруг не он? Вдруг показалось? Вдруг она приедет, а там... ну мало ли.
Но когда она свернула на просёлочную дорогу и увидела его у калитки — в лёгкой рубашке, с панамой в руках, с двумя собаками у ног, — поняла: всё правильно.
Он открыл дверцу машины, протянул руку:
— Приехала. Хорошо.
— Ты не в панаме?
— Для тебя снял. Панды — это слишком, да?
— Это мило.
— Мама связала. Говорит, в панаме ты похож на человека, а не на лётчика в отставке.
— Ты лётчик?
— Был. Тридцать лет. Теперь я... сказочник.
Они пошли по деревне. Медленно, будто всю жизнь только этим и занимались. Собаки бежали впереди, проверяли кусты, возвращались, тыкались носами в руки.
Говорили обо всём и ни о чём. О том, что в этом году небывалый урожай черники. О том, что соседский кот украл у него рыбу и теперь ходит гордый. О том, что домик он сам построил — ну, не сам, конечно, помогали, но проект его.
— Ты одна живёшь? — спросил он осторожно.
— Одна. Дети выросли. Дочка в Лондоне, сын в Питере. Редко звонят.
— У меня тоже. Трое сыновей. Но... не складывается. Пока.
Она кивнула. Поняла.
Они вышли к речке. Сели на берегу. Молчали.
И вдруг он сказал:
— Я тебя искал. Всю жизнь искал, сам не зная. А потом пошёл к Бабе-Яге, и она сказала: «Иди, там твоя».
— К кому?
— К Бабе-Яге. Ты не смейся. Я серьёзно.
Она не смеялась. Она смотрела на него и видела — серьёзно. И в глазах — та же глубина, что тогда, на озере. Та же правда.
— Я не смеюсь, — сказала она. — Я тоже искала. И тоже не знала кого.
— А теперь знаешь?
— Кажется, да.
Он взял её руку. Просто взял, будто имел право. И она позволила.
— Я не тороплю, — сказал он. — Ничего не жду. Просто... хорошо, что ты есть. Что приехала.
— Хорошо, — эхом отозвалась она.
Солнце садилось. Речка блестела розовым. Собаки устали и спали в траве.
И Мария вдруг подумала: а ведь это и есть счастье. Не итальянский торшер, не лазанья в морозилке, не контракты и модели. Вот это. Тишина. Речка. Рука в руке. И человек рядом, который смотрит на тебя так, будто ты — целый мир.
— Мария, — сказал он тихо.
— Ммм?
— Я позвоню завтра. Можно?
— Можно.
Она уехала, когда уже стемнело. Всю дорогу улыбалась. А в зеркале заднего вида, на выезде из деревни, ей показалось, что на крыльце одного дома стоит женщина в кардигане и машет рукой.
Мария помахала в ответ.
Конец четвёртой главы
Велеслав, Летописец.
Свиток №4 цикла «Живые сказки для взрослых девочек».