— Ты посмотри на Петрова, может, у него что-то случилось?
— Не знаю. Сама хотела спросить — вдруг кто из коммерции шепнул? Обычно девчонки всё знают.
— Вчера спрашивала. Говорят, такой с понедельника.
Крутобёдрые, румяные, смахивающие на увядающие розы, бухгалтерши перешёптывались в коридоре. Утром первым делом они отправились к кофемату и теперь ждали очереди чуть в стороне, поглядывая на Петрова из отдела продаж.
Молодой, харизматичный, восходящая звезда, любимчик всех женщин в компании — сейчас он выглядел так себе. Справедливости ради, чувствовал он себя ещё хуже.
Михаил Петров провёл доблестное сражение с автоматом, победил. В качестве трофея унёс двойной эспрессо. Краем глаза заметил перешёптывающихся коллег — но ему было плевать. Он ещё мог ходить. Говорить. Работать. Нужно только перетерпеть. Любое явление в жизни истончается и исчезает. Стоит немного подождать — и развязка придет сама. Или он найдёт решение. Вернее, будет вынужден найти.
Он вошёл в кабинет, одним глотком осушил половину стаканчика, растопыренной пятернёй пригладил волосы и ушёл в работу. Только работа не радовала, как обычно, — она высасывала последние крохи жизни. Свет монитора, тусклый при дневном свете, резал глаза и дробился на фейерверки в мозгу. Цифры прыгали, строчки извивались, как змеи, сплетались между собой. Смысл ускользал.
Михаил чувствовал себя старым и больным. Тело затекло, но сил пересясть не было. Пальцы еле попадали по клавишам. Каждое письмо давалось как подвиг.
Дотерпеть до обеда.
Терпеть.
Ещё чуть-чуть.
Почти конец дня.
Просто дотерпеть.
Терпим.
Почти все ушли. Офис пуст.
Ещё минуточку.
Терпим.
Он медленно встал. Темные круги под глазами, лихорадочный блеск, мятая одежда, щетина. Потёр щеку ладонью.
Сегодня я точно усну. Прямо сейчас — и до утра. Нет ничего проще, чем спать. Устал от мира — мир устал от тебя. Ложись. Набирайся сил. Подзаряжайся от этой неиссякаемой батареи. А потом — меняй мир. Мир стерпит. Он переживёт нас всех вместе взятых. Так почему бы не выспаться как следует — и нацарапать своё имя на гранитной груди этого мира?
Звучит отлично. Звучит легко. Но нет, нет, нет, мой друг. То, что одному даётся с лёгкостью, для другого — непомерная ноша.
Михаил Петров — покоритель женских сердец, восходящая звезда, просто лапочка — прочувствовал это в полной мере. Он не спал трое суток.
Ерунда, скажешь ты — даже рекорда не побил. К чёрту рекорд, ответит Михаил. Я уже в аду.
Он аккуратно прикрыл дверь кабинета и шаркающей походкой направился к лифту. Его качало, будто пьяного. Мир качался вместе с ним — едва заметно, но нахально.
На улице сел в такси. Ещё мог вызвать. Устроился на заднем сиденье — и тут же захотелось подремать. Покачивание машины почти усыпило… когда вдруг слишком громко заиграла магнитола:
Ла-ла-ла, буду любить, и это навсегда! Ла-ла-ла!
Водитель попытался убавить громкость — без толку. Михаил махнул рукой: «Не переживай, я в порядке». Водитель стал постукивать пальцами по рулю в такт.
С каждым ударом мелодия становилась плотнее. Она набухла пузырём у магнитолы, ширилась, заполняла салон. Вот уже забивается в рот, в нос, давит на грудь. Ещё секунда — и я задохнусь. От мелодии. Будет самый идиотский эпитафий: «Умер, захлебнувшись подобием музыки».
— Приехали, молодой человек.
Пузырь лопнул. Михаил проверил списание в приложении, кивнул водителю и вышел. Глубоко вдохнул. Перед ним — подъезд. Кто-то распахнул дверь настежь. Элитный дом, называется.
Он застыл. Его трясло. Где-то внутри свербело: никто не открывал. Подъезд зиял, как пасть великана — готовая проглотить и не поперхнуться. Темнота надвигалась, увеличивалась, шептала: «Решайся, милый. Один шаг — и я тебя сожру. Хрум-хрум. Даже больно не будет».
Сзади посигналила машина. Михаил вздрогнул. Пасть исчезла. Остался лишь распахнутый подъезд. Заходя, он нарочно задел плечом косяк. Пусть знает — на испуг меня не взять.
Лифт гудел приятно, успокаивающе. Жаль, нельзя здесь поставить раскладушку. Или хоть табуретку. Плевать. Недолго осталось. Вернее — так хочется думать.
В квартире — тишина. Он лег на диван прямо в костюме, только ботинки снял в коридоре. Закрыл глаза.
Был настолько вымотан, что не отрубился сразу. Слушал тело: спина медленно расслабляется, руки и ноги наливаются тяжестью, гул в голове стихает. Приятная дрёма подкрадывалась, как пугливая белка. Одно резкое движение — и исчезнет в сосновых лапах.
Что-то разбилось.
Стекло. Тишина раскололась на «до» и «после». Михаил рывком сел. Сердце колотилось. У дивана — осколки стеклянной кружки. Та самая, из которой он пил кофе утром. Оставил в мойке. На осколках — кофейная гуща. Опять забыл залить водой.
Включился свет во всей квартире — и тут же всё потухло. Блеск. Ночь в полной темноте. Плевать. Значит, ещё не кончилось. Надо терпеть. Чуть-чуть.
Он выдвинул стул на середину комнаты и сел. Солнечный вечер догорал, мягко погружаясь в сумерки. Чем темнее становилось, тем чётче вырисовывался девичий силуэт у окна.
Он сбил её в субботу вечером. Улица — не главная, машин почти нет. Горел зелёный. Михаил проскочил, добавил газу. В этот момент она выскочила на дорогу — в неположенном месте. Удар. Хруст. Тело откатилось к обочине.
Он надавил на газ и растворился в субботнем вечере. К другу не поехал. Вернулся домой, напился до беспамятства — и уснул. Это был последний раз, когда он спал.
Утром в воскресенье узнал из новостей: девушка в коме. Ночью началось. Мигал свет. Открывались краны. В зеркале мелькнула её фигура.
В ночь с понедельника на вторник он сбежал в гостиницу. Стало хуже. Силуэт стал плотнее. Прикасался. Кричал. Бросал предметы. Утром — всё на местах. Ни царапины на теле.
Во вторник попытался поспать в кабинете. Едва соскользнул в дрёму — как снова и снова его будил визг шин.
В ночь со вторника на среду она душила его. Кричала.
А теперь — ночь со среды на четверг. Сколько раз он будет умирать и воскресать? Он не боялся. Он устал. Наступает момент, когда становится всё равно. Усталость наваливается, как толща мутной воды. Через неё ничего не разглядеть, не услышать. Мысли превращаются в ленивых мух. Ты глух к миру. Страх отступает — скребётся мышью на задворках сознания.
День догорел. Сумерки стали густыми. Пришла ночь. Он ясно видел её силуэт на фоне окна.
— Сегодня я звонил в больницу, — сказал он тихо. — Твоё состояние нестабильно. Тебя уже дважды реанимировали. Скоро ты умрёшь. Не выходя из комы. Я перетерплю.
В её руке блеснул нож. Плевать. Пусть режет. Кромсает. Протыкает. Как только взойдёт солнце — на нём не останется и царапины. Он продержится.
По крайней мере, эту ночь — точно.
Самые свежие рассказы в ТГ-канале https://t.me/coffee_and_history