По дороге они зашли в скромный сельский магазинчик, расположенный почти напротив почты. За прилавком, заваленным коробками, дремала пожилая женщина в клетчатом платке. Звонок на двери заставил её вздрогнуть.
—Здравствуйте, — тихо сказала Лиза.
Женщина открыла глаза.Они были бледно-голубыми, очень внимательными. Увидев Лизу, а затем Ивана за её спиной, она не просто удивилась. Её глаза округлились, в них мелькнуло что-то вроде... узнавания? Или испуга? Она приподнялась с табуретки, не говоря ни слова, просто уставившись. Лиза и Ваня невольно обернулись друг на друга. В глазах племянника Лиза прочитала тот же немой вопрос: Она что, знает нас?
— Можно у вас... — голос Лизы прозвучал хрипло, и она прочистила горло. — Можно круп: гречку, рис. Макароны. Тушенки несколько банок. Хлеб. Молоко. И печенье, вот это, для детей.
Пока женщина молча,двигаясь замедленно, как во сне, собирала товары, Лиза добавила веник, два эмалированных тазика, грубые тряпки, огромный кусок хозяйственного мыла и бутылку «Белизны». Сумки стали неподъёмными. Ваня молча взял обе, даже не попытавшись разделить ношу.
Лиза протянула женщине несколько крупных купюр.Та взяла их не глядя, её пальцы слегка дрожали. Сдачу отсчитала медленно, будто вспоминая, как это делается.
—Вы... в округе новенькие? — наконец произнесла она, и её голос был шепотом, полным какой-то странной почтительности и тревоги.
—Проездом, — бойко, но неестественно высоко ответила Лиза.
—Проездом, — повторила женщина, её взгляд скользнул за спину Лизы, к двери, будто она ожидала увидеть там кого-то ещё. — Дожди... дороги развезло. Непросто теперь проехать.
—Да, — коротко кивнула Лиза, хватая сдачу. — Спасибо.
В этот момент в магазин зашла пара местных бабулек. Увидев Лизу, они примолкли, как по команде. Их разговор о ценах на соль оборвался на полуслове. Они остановились у входа и стали разглядывать Лизу с немым, изучающим удивлением. Не так, как смотрят на чужаков. А так, как смотрят на призрак, на ожившую фотографию из старого альбома. Их взгляды ползали по её лицу, по её тёмным волосам, по силуэту, будто сверяя с невидимым шаблоном. Одна из них что-то беззвучно прошептала другой на ухо. Та в ответ лишь медленно, почти незаметно, перекрестилась, не отводя глаз от Лизы.
Воздух в маленьком магазине стал густым и ледяным. Лиза почувствовала, как по спине бегут мурашки. Она кивнула продавщице, толкнула дверь плечом, и они с Иваном вышли на улицу, под холодное, серое небо. За спиной они слышали, как гулкий шепот бабушек сразу же ожил, как только дверь захлопнулась.
Их шаги по грязной дороге звучали слишком громко в звенящей тишине. Мурашки, пробежавшие по спине в магазине, не исчезали, а будто впились в кожу ледяными иголками.
— Тёть Лиза... — начал было Иван, но она резко качнула головой: «Позже».
Они шли быстро, почти бежали, не оглядываясь, но ощущение множества невидимых глаз на спине было почти осязаемым. Казалось, из-за каждой занавески, из каждого темного окна за ними наблюдают. Они скрывались, бежали ото всех, а здесь, в этой богом забытой глуши, их, кажется... узнали. И это было в тысячу раз страшнее, чем простая угроза. Это было нарушение всех законов логики и реальности.
Отойдя подальше от посёлка, к зарослям, ведущим к их особняку, Лиза резко остановилась. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.
—Включи телефон, — скомандовала она Ивану, сама уже лихорадочно рылась в кармане.
Они оба достали телефоны,нажали кнопки. Экраны ожили, показали время, заряд. В правом верхнем углу — жалкий крестик или пустой треугольник вместо значков сети.
—Нет, — коротко выдохнул Иван, тряся аппаратом, как будто это могло помочь.
—И у меня нет, — прошептала Лиза. Она подняла телефон над головой, сделала несколько шагов в сторону — безуспешно. — Что за глушь... — её голос сорвался на полуслове, но в нём была не досада, а новый, нарастающий ужас.
Это была не просто плохая связь. Это была полная, абсолютная изоляция. Как будто само это место, этот клочок земли под названием Вишнёво, накрыло их стеклянным, непроницаемым колпаком. Они отрезали себя от мира намеренно, но теперь мир, казалось, отрезал их от себя — или это место сделало это за него.
Она посмотрела на сумки с продуктами, на веник, торчащий из-под крышки рюкзака. Эти грубые, простые вещи для выживания в заброшенном доме вдруг казались частью какого-то древнего, непостижимого ритуала. Ритуала возвращения.
— Ваня, — сказала она тихо, глядя прямо перед собой на тропинку, ведущую к их временному пристанищу. — Ты помнишь, что сказала та бабка в магазине? «Дожди... дороги развезло. Непросто теперь уехать».
—Помню, — так же тихо откликнулся Иван.
—Это звучало не как констатация факта. Это звучало как... предупреждение. Или констатация приговора.
Они стояли посреди грязной дороги, и особняк, невидимый отсюда за деревьями, ощущался ими с пугающей физической силой.
— Пошли, — сказала Лиза, и в её голосе появилась та же сталь, что была вчера. — Что бы это ни было... у нас нет другого пути. Там наши. И у нас есть стены.
Но когда они снова двинулись в путь, её взгляд вновь и вновь возвращался к экрану телефона, к немому крестику, который был теперь самым страшным символом. Глушь не просто скрывала их. Она поглощала.
Возвращение в особняк было похоже на доклад из параллельной реальности. Едва переступив порог кухни, где все тревожно ждали, Лиза и Иван наперебой начали рассказывать.
— Вы не поверите, — начала Лиза, сбрасывая тяжелые сумки на пол. — Название этого села...
—«Вишнёво», — тут же вставил Иван, его обычно спокойное лицо было возбужденным.
—Что? — хором спросили Николай и Наталья.
—Село Вишнёво! — повторила Лиза, глядя на отца. — Почтовая вывеска висит. «Село Вишнёво». Как твоя фамилия, папа. Как наша фамилия.
—Вишнёво... — прошептал Николай Вишнёв. Он медленно поднял голову и обвел взглядом стены, будто впервые их увидел. — Боже правый.
—Совпадение? — спросила Наталья, но в её голосе не было веры в случайность. Она невольно сжала руку мужа.
—Не может быть, чтобы просто так, — сказала Оля из своего спальника, её голос был слаб, но ясен.
—Заброшенная развалюха в глухой деревне. Но это... это слишком странно. И ещё, — Лиза перевела взгляд на всех по очереди, — нас там... как будто узнали. Продавщица и бабки у магазина смотрели так, будто видели призраков.
В комнате повисла тягостная,наэлектризованная тишина. Казалось, стены впитали их фамилию и теперь тихо вибрировали от этого знания.
Чтобы развеять мрачные мысли, Лиза с лихорадочной энергией взялась за уборку.
—Ну, команда, — объявила она, встряхивая огромный, пыльный веник так, что все заморгали. — Хватит гадать. Давайте сделаем нашу крепость хоть чуть-чуть похожей на место, где можно жить, а не просто прятаться.
—А я? — слабо спросила Оля.
—Ты — наш главный контролёр и больной, которого надо беречь. Лежи, пей чай и командуй, — улыбнулась ей Лиза.
Они набирали дождевую воду и мыли полы на четвереньках, квадрат за квадратом, оттирая застывшую, почти каменную грязь и открывая потрескавшиеся, но крепкие половицы из темного дуба. Вода в тазах быстро чернела.
—Ой, смотри, тут под грязью дерево такое красивое, с прожилками, — заметила Катя, проводя ладошкой по очищенному участку.
—Конечно, красивое, — задумчиво сказала Лиза, останавливаясь, чтобы погладить доску. — Когда-то здесь жили люди, которые любили свой дом. Выбирали хорошее дерево. Чувствуется.
Они отдраили один подоконники, помыли стекла. Руки немели в ледяной воде, спина ныла, но странное дело — с каждым выброшенным комом грязи становилось легче дышать.
— Лиза, да ты с ума сходишь, — слабо прошептала Оля, наблюдая, как сестра выжимает тряпку с таким усилием, что на лбу выступают вены. — Упадёшь без сил, и что мы будем делать?
—Лучше упаду от усталости, чем от страха, — не оборачиваясь, ответила Лиза, и её голос прозвучал резко в тишине. — А ты не болтай, пей свой шиповник и выздоравливай. Завтра тебе тоже работу найдём, полегче.
К вечеру их угол — кухня и прилегающая проходная — преобразился. Он всё ещё был голым, сырым и пустым, но теперь он был чистым. Пахло мокрым деревом, хозяйственным мылом и свежестью, а не вековой плесенью и отчаянием.
Они поели горячей гречневой каши при свете фонарика и одной коптилки, которую Лиза осторожно поставила на кирпич посредине комнаты. Пламя отбрасывало огромные, пляшущие тени на стены.
—Как в походе, только круче, — сказала Соня, с удовольствием уплетая свою порцию.
—Да уж, покруче любого похода, — усмехнулась Лиза, подливая ей ещё. — С собственным трёхэтажным... ну, двухэтажным особняком с видом на крапиву.
—А когда мы купим дом, здесь будет стол? — вдруг спросила Соня, обводя взглядом пустое пространство.
Наталья,бабушка, опустила ложку: «Купим дом, солнышко? С чего ты взяла, что мы его купим? Мы же здесь... проездом».
Соня помолчала,ковыряя кашу. — Мне приснилось. Ночью. Тётя Лиза наверху, в красивой комнате, и говорит: «Здесь у тебя будет своя спальня, с игрушками». И окно большое. И светло.
В комнате повисла та самая тишина, что была днём после рассказа про вывеску. Гулкая, полная невысказанных мыслей. Николай перевел взгляд на печь, Наталья перекрестилась. Оля закрыла глаза. Лиза почувствовала, как холодок пробежал по коже, но не от страха, а от чего-то иного — будто Соня озвучила тихую, навязчивую мелодию, которая уже крутилась у неё в голове.
Дождь ровно стучал по крыше, словно отбивая такт их новому, странному быту. В комнате было сухо, но прохладно, и в то же время по-походному, по-семейному уютно.
—Мама, а мы правда тут останемся? Надолго? — спросила Катя, прижимаясь к Лизе.
Лиза посмотрела на дочь,на тень длинных ресниц на её щеке в свете коптилки.
—Не знаю, рыбка. Но пока — да. Пока тётя Оля не поправится. Пока не... пока не станет ясно, что делать дальше.
—А школа?
—Со школой... разберёмся, — Лиза обняла её. — Сначала нужно просто выжить. Отогреться. Окрепнуть. А там видно будет.
Дети, наигравшись в тенях от коптилки и наевшись, постепенно задремали под монотонный шум дождя. Лиза сидела, прислонившись к прохладной стене, и слушала этот хор дыхания: ровное — детей, тяжеловатое — родителей, тихое, но уже не хриплое — Оли. Она ощущала каждую ноющую мышцу в своём теле, каждую царапину на руках.
Так закончился их второй день. День, когда Лиза Соколова провела первые полные сутки в селе Вишнёво. С четырьмя сотнями миллионов на карте, пятью — в сумке, больной сестрой, тремя детьми и пожилыми родителями. И с нарастающим, мистическим чувством, что странная логика судьбы привела их не в случайную точку на карте, а в некое место силы, связанное с ними кровью и именем.
Ей снится сон. Не кошмар, а что-то теплое и светлое. Запах свежеиспеченного хлеба и печеных яблок. Далекая, знакомая песня, которую напевает женский голос. Яркое солнце, льющееся в высокие окна на паркет, играющее в пылинках. Тепло от раскаленной печи. Шторы, белые и легкие, колышутся от сквозняка. Звонкий детский смех в саду. Ощущение абсолютного, глубокого счастья и принадлежности.
Она просыпается ещё до рассвета от этого чувства. И лежит, глядя в темноту, и её не отпускают две противоречивые мысли. Первая, рациональная и пугающая: «Нас могут найти. Мы должны бежать, как только Оля окрепнет». И вторая, иррациональная, настойчивая, словно прорвавшаяся из самого сна: «А что, если отремонтировать этот дом? Сделать его снова живым? ».
И в тишине спящего дома ей снова почудился не скрип, а вздох — будто что-то, столетие ждавшее хозяев, наконец, расправило каменные плечи.
Продолжение следует...