Москва, ноябрь 1898 года.
В подвале дома купца Морозова времени не существовало. Здесь не было ни утра, ни вечера — только вечный, белесый, душный полумрак. Маленькое оконце под самым потолком, затянутое паутиной и уличной грязью, пропускало скудный свет, который тут же тонул в густых клубах пара.
Воздух здесь был осязаем. Он пах едким щелоком, распаренным грязным бельем, человеческим потом и сыростью, которая проедала кости быстрее, чем ржавчина железо.
Анисья опустилась на низкую скамью, чувствуя, как гудит в висках. Ей было сорок пять, но в зеркале — если бы оно здесь было — отразилась бы дряхлая старуха. Спина, согнутая дугой над корытом последние двенадцать часов, отказалась разгибаться. Она сидела, подперев тяжелую голову рукой, и смотрела в одну точку на мокром, скользком полу.
— Ты бы вставала, Анисья, — глухо, не поворачивая головы, проговорила Марфа.
Марфа стояла справа. Высокая, жилистая, с лицом, похожим на печеное яблоко, она методично терла о стиральную доску чью-то тонкую батистовую рубаху. Вверх-вниз, вверх-вниз. Звук был ритмичным, чавкающим, бесконечным. Марфа была старше, но держалась на какой-то злой, жилистой силе.
— Сейчас, Марфуша Дай дух перевести, — прошептала Анисья. Голос был хриплым, словно связки тоже размокли в этом пару.
В углу, в сизом тумане, возились другие женщины. Их фигуры казались призраками. Кто-то полоскал, кто-то выкручивал тяжелые простыни, отчего вздувались синие жилы на руках. Вода плескалась, стекала на пол, собираясь в лужи, в которых тускло отсвечивал скупой свет.
Анисья закрыла глаза, и подвал качнулся. Перед мысленным взором всплыла деревня под Рязанью, откуда она уехала десять лет назад "за лучшей долей". Думала: город, заработок, детишек поднимет. А город прожевал её и выплюнул сюда, в это каменное чрево. Дети выросли и разбежались, муж сгинул в кабаке, а осталась только эта бесконечная гора чужого грязного белья.
Белье было разным. Сначала шло «господское» — тонкое, пахнущее духами, с кружевами, которые страшно было порвать загрубевшими пальцами. Потом шло купеческое — добротное, льняное. А к ночи приносили «черное» — портянки, фартуки мясников, тряпье прислуги. Руки Анисьи, красные, распухшие, покрытые незаживающими язвами от щелока, знали каждую ткань на ощупь.
— Слышь, — снова подала голос Марфа, на этот раз тише. — Управляющий давеча заходил. Грозился, коли к утру партию крахмального не сдадим, вычтет из жалованья.
Анисья тяжело вздохнула. Вычитать было не из чего. Гривенник в день — вот и вся цена их жизни. На эти деньги можно было купить хлеба, немного чаю и угол в ночлежке на Хитровке, где спали вповалку, боясь, что ночью срежут кошель или снимут сапоги.
Она посмотрела на свои ноги, обутые в стоптанные, мокрые башмаки. Холод от пола пробирал до колен. Ломота в суставах была привычной спутницей, как и кашель, который здесь был у каждой второй. Чахотка любила прачек. Она забирала их тихо, одного за другим, как выбраковывают рваные простыни.
В проеме двери, ведущей в сушильню, клубился пар, похожий на адский дым. Оттуда вышла молодая девка, Фенька, неся пустую корзину. Лицо у неё было красное, потное, волосы выбились из-под платка.
— Бабы, там наверху снег пошел! — звонко крикнула она, но её голос тут же погас, придавленный тяжелым воздухом подвала. — Чистый такой, белый
— Белый, — эхом отозвалась Анисья.
Слово «белый» здесь означало не снег. Оно означало чистое белье. Идеал, к которому они стремились по четырнадцать часов в сутки, но сами оставались в грязи.
Анисья пошевелила пальцами. Они плохо слушались. Надо было вставать. Если она сейчас не встанет, то, кажется, не встанет уже никогда. Останется здесь, превратится в кучу мокрого тряпья, в часть этого пара.
Она оперлась рукой о колено, чувствуя каждую мышцу. Рядом стояла корзина с бельем, ожидающим стирки. Синяя юбка, лиловая рубаха. Яркие пятна в сером мире.
— Господи, помилуй, — привычно прошептала она, не вкладывая в слова веры, а лишь используя их как ритм для рывка.
С кряхтением, преодолевая земное притяжение и собственную немощь, Анисья поднялась. Голова закружилась, перед глазами поплыли цветные круги. Она ухватилась за край деревянного корыта, чтобы не упасть.
Марфа искоса глянула на неё, ничего не сказала, только подвинула ближе кусок серого мыла.
Анисья окунула руки в горячую, мыльную воду. Боль от ожогов и трещин привычно обожгла кожу, но через минуту притупилась. Она взяла очередную рубаху, намылила и начала тереть.
Вверх-вниз. Вверх-вниз.
Пар сгущался, скрывая лица, стирая индивидуальность, превращая живых людей в безликие машины. В подвале купца Морозова продолжалась жизнь — тяжелая, мокрая, беспросветная, как ноябрьское небо над Российской империей.
Если интересно, прошу поддержать лайком, комментарием, перепостом, и даже может быть подпиской! Не забудьте включить колокольчик с уведомлениями! Буду благодарен!