Солнечный день, который должен был стать одним из самых счастливых в их жизни, обернулся для Лены горьким разочарованием. Роддом, наполненный запахом цветов и детской присыпки, казался ей теперь не местом для радостной встречи, а клеткой. Она сидела у окна, прижимая к себе крошечный сверток, и ждала. Ждала мужа, который должен был приехать за ними с новорожденным сыном.
Но машина не появлялась. Часы на стене отсчитывали минуты, превращая их в часы ожидания. Лена звонила мужу – телефон был выключен. Звонила его маме – та ответила сухо, будто и не ждала ничего особенного. "Он занят, Леночка, у него дела," – прозвучало в трубке, и Лена почувствовала, как внутри все сжимается от обиды и непонимания.
Когда, наконец, муж появился, его лицо было напряженным, а в глазах читалась какая-то странная смесь усталости и раздражения. Он не обнял ее, не посмотрел на ребенка. Вместо этого, едва они сели в машину, он начал говорить:
"Ты знаешь, Лена, мы с мамой очень переживали. Ты же знаешь, как мы волновались, когда ты была в роддоме. А ты… ты почти не звонила. Не писала. Мы же хотели знать, как ты, как малыш. А ты вечно занята была, на звонки не отвечала."
Лена слушала его, и в голове ее проносились картины последних дней. Бессонные ночи, постоянная тревога за крошечную жизнь, кормления, пеленания, бесконечные хлопоты с новорожденным. Она была вымотана до предела, ее мир сузился до размеров детской кроватки. Ей просто не хватало сил, чтобы постоянно держать связь с внешним миром.
"Андрей, я же только родила! Я была в совершенно другом состоянии. Я не могла… я просто не могла постоянно сидеть с телефоном. Я заботилась о нашем сыне. Я думала, ты поймешь," – голос Лены дрожал.
"Понять? А мы должны были понять, что ты нас игнорируешь? Мама так переживала, что ты даже не сообщила ей подробно, как прошла операция. А ты думаешь, нам было легко? Мы же твоя семья!" – Андрей говорил все громче, его голос становился все более обвиняющим.
Лена почувствовала, как слезы начинают щипать глаза. Она смотрела на своего мужа, на человека, который должен был быть ее опорой в этот самый важный момент, и видела перед собой чужого, обиженного человека. Ей казалось, что он совершенно не понимает, через что она прошла, и что ее состояние после родов – это не прихоть, а реальность.
"Я не игнорировала вас, Андрей. Я просто была занята. Занята нашим ребенком. Я думала, что это самое главное сейчас. Я думала, что ты будешь рад видеть нас обоих, а не будешь упрекать меня в том, что я не уделяла вам достаточно внимания, когда у меня не было ни минуты свободной," – прошептала Лена, прижимая к себе сына.
В машине повисла тяжелая тишина. Андрей молчал, уставившись на дорогу. Лена смотрела в окно, чувствуя себя одинокой и непонятой. Этот день, который должен был стать началом новой, счастливой главы их семьи, начался с горького осознания того, что ее
Этот день, который должен был стать началом новой, счастливой главы их семьи, начался с горького осознания того, что ее муж и его мать, казалось, жили в совершенно другом измерении, где их собственные ожидания и обиды перевешивали реальность ее физического и эмоционального состояния. Она чувствовала, как тонкая нить, связывающая их, натягивается до предела, грозя оборваться.
Дома ее ждала не теплая встреча, а продолжение негласного допроса. Мать Андрея, скрестив руки на груди, встретила их на пороге, ее взгляд был полон укоризны. "Ну, наконец-то! Мы уж думали, ты там навсегда останешься. А мы тут, между прочим, волновались, как ты там одна, без нашей поддержки." Ее слова, казалось, были пропитаны ядом, и Лена почувствовала, как силы покидают ее. Она хотела кричать, объяснить, что она не была "одна", что она была с их сыном, что она боролась за каждую минуту сна и покоя, но понимала, что это бесполезно. Их обида была слишком глубока, их эгоизм слишком силен.
Следующие дни превратились в череду невысказанных претензий и холодных взглядов. Андрей, вместо того чтобы помочь ей с ребенком, проводил время за компьютером или уходил "по делам", оставляя ее один на один с малышом и растущим чувством отчаяния. Он ждал, что она будет звонить ему, рассказывать о каждом чихе ребенка, о каждой смене подгузника, но Лена просто не могла. Ее мир сузился до кормлений, смены пеленок, укачиваний и попыток хоть немного поспать. Она чувствовала себя загнанной в угол, лишенной права на усталость, на слабость, на то, чтобы просто быть матерью, а не постоянным источником информации и внимания для своих родственников.
Каждый раз, когда она пыталась объяснить, что ее приоритеты изменились, что она не может быть прежней Леной, которая всегда была на связи и готова к общению, Андрей лишь отмахивался, повторяя, что она "изменилась" и "стала эгоисткой". Мать Андрея поддакивала, добавляя, что "настоящая женщина всегда найдет время для семьи, даже если у нее десять детей". Эти слова ранили Лену глубже, чем любые физические боли после родов. Она чувствовала, что ее материнство, ее самоотверженность, ее любовь к сыну воспринимаются как нечто само собой разумеющееся, а ее усталость и потребность в поддержке – как каприз.
Она смотрела на спящего сына, на его крошечные ручки и ножки, и понимала, что ради него она готова на все. Но она также понимала, что не может продолжать жить в атмосфере постоянных упреков и непонимания. Этот роддом, который должен был стать символом нового начала, теперь казался ей предвестником конца. Конца ее прежней жизни, ее прежних отношений, ее прежних иллюзий о том, что ее муж и его семья смогут понять и принять ее в ее новой, самой важной роли. И в этой тишине, нарушаемой лишь дыханием ребенка, Лена начала осознавать, что ей придется найти силы не только для того, чтобы быть матерью, но и для того, чтобы защитить себя и своего сына от тех, кто, казалось, забыл, что такое безусловная любовь и поддержка.
Возможно, вы пропустили:
Пишите ваши комментарии и поддерживайте наш канал вашими лайками и подпиской.
Спасибо.